Елена Сало

07.11.2012 00:00

Певица, солистка Национального академического Большого театра оперы и балета Беларуси.

Елена Сало






Послушать интервью с Еленой Сало:



Сало Елена Алексеевна – певица, солистка Национального академического Большого театра оперы и балета Беларуси. Среди наиболее значимых работ моноспектакль «Сто слов про любовь», сольная программа «Песни народов мира» и другие.

Место рождения – город Волгоград. Образование – Белорусская государственная консерватория.

Родители. Сало Тамара Петровна, экономист, любит вышивать и ткать ковры. Сало Алексей Александрович, инженер-механик, всегда впечатлял красотой каллиграфии и юмором.

Дочь Лиза, семь лет, также поет. Ее семья простая, но дружная, никогда не знала измен. В детстве Елена была юным натуралистом, ее вдохновляло все живое, поэтому и поныне вешает скворечники и кормит синиц. Однажды нашла собачий череп и подсунула его учителю, когда тот отвернулся.

Характер. Очерчивать определенные черты характера отказалась, мол, пусть каждый оценивает сам. Любит хеппи-энды и когда справедливость побеждает. Не любит жестокость и насилие. Мечтает о счастливом будущем для дочки.

По внутреннему состоянию соотносит себя с деревом яблоней, городом Минском, погодой переменной облачностью, животным белкой. Кредо – точно написано в Библии в десяти заповедях.
 
- Это Ваша бабушка?

- Это моя мама. Тамара Петровна ее зовут. Посмотрите ее на портрет. Красавица, правда, да? Она из той группы людей, которых называют самородками. Такой точно был мой дедушка. Такие, как говорят люди, семь пядей во лбу. Никогда нельзя угадать, что она скажет в следующий момент, но это, как правило, или как пророчество звучит, или как мысль, которая перевернет дальше всю судьбу.

Один раз она мне говорит: «Лена, я так хочу, чтобы ты в Минске осталась». А у меня детство прошло в Новополоцке. И она мне говорит: «Я вот мечтаю иногда, чтоб вот как-то так произошло чудесным образом, чтоб у тебя тут прописка появилась, чтоб ты вот осталась, чтобы тебя пригласили работать». А я ей рассказываю, что недавно в наш фольклорный ансамбль «Блiскавіцу», в котором я работала до театра, приходил Вуячич, сказал, что «вы так спели хорошо», что мне так приятно было. А она говорит: «А я читала, что какое-то прослушивание есть на Скорины, 50. Там оркестр народных инструментов». И она просто мечтать стала, сидит так и говорит: «Представляешь, придешь так, а там сидит Вуячич и говорит: «Не стали ли бы вы работать у нас? А не захотели ли бы вы остаться в Минске? А не дать ли вам прописку?» Тут я уже совсем возмутилась и говорю: «Слушай, ну это уже слишком». Я накричала на нее, наругалась и говорю: «Мечтай – не замечтовывайся». Потому что вот, консерватория, и уже распределение, я просто не пришла в последний этот срок, и мне дали два-три месяца и сказали, что я не подписала бумагу, если найду прописку, значит, найду… Хм, ну как я ее найду? Пошла по улице и нашла? Ну, смешно, да?

Посидела я, попыхтела. Взяла этот адрес, что это 50… Скорины… прихожу, а это филармония. Захожу на второй этаж, открываю дверь – сидит Вуячич. Я так остолбенела. И самое главное. Я ведь думала, что он меня совсем не помнит. Ну, что такое одно выступление?  И тут он так: «Кто к нам пришел?» Я еще обернулась, никого вроде больше нет там за спиной. Я говорю: «А, вы меня помните, да?» –  «Заходите, давайте выпьем чаю, кофе, поговорим». Я села, смотрю на него. Ну, понятное дело, я же не скажу ему: «Здравствуйте! Не дали ли бы вы мне прописку, как мне вот мама тут помечтала недавно по телефону». Ну и он стал меня просто расспрашивать: «Ну, а как дела? Что поешь? Какие планы?» – Говорю: «Какие планы? Сейчас зашлют в Брест преподавать и все. Все, что я хотела выразить, куда это девать? Потом, наверное, депрессия начнется». – Он сидит, молчит, потом говорит: «А что, если бы вы смогли остаться в Минске, вы бы стали работать в оркестре у нас?» – Я говорю: «Хм, если бы». А с ним еще находился мужчина, он развернулся. Я его видела с Вуячичем вместе, но я не знала, кто он такой. Он говорит: «Ну, так, если мы вам дадим прописку, вы тут останетесь?» Я опять не верю: «Дайте сначала, потом будем разговаривать». – Он говорит: «Ну, хорошо. Завтра в восемь утра в моем кабинете». – Я говорю: «А вы кто?» - «Я, - говорит, - генеральный директор Литвинович Александр Александрович». Мама дорогая! Я пришла, звоню маме, говорю: «Послушай, Нострадамус местный. Как вообще вот это происходит все?» - Она говорит: «Ну, я просто мечтала, ну, молилась и мечтала». Ну, вот так вот. Судьба, я же вот тут с вами сижу в Минске, чай пью. Так что вот моя мама, иногда мне кажется ее слова просто, ну, глупость какая-то или безумие какое-то, ну, я не понимаю, как такое в голову придти может? Так и получается.

- Мама – главный человек в вашей жизни?

- Да. Из людей да.

- А вот расскажите, можете даже не складывать Библию, почему такое почетное место в вашем доме она занимает? На самом видном месте и такая большая. 

- Вот у вас в анкете написано мое кредо, вот оно кредо, у меня на стеночке. Закон Божий – десять заповедей, потому что я считаю, что умнее, выше, лучше, справедливей не бывает. И я считаю, что если бы его преподавали в школах правильно, не так, как Владимиру Ильичу, как нам рассказывали в детстве. Закон Божий – «пять», еще там что-то – «пять». А потом оказывается, какой Закон Божий «пять», если он берет и четвертую заповедь нарушает и делает субботники. Субботу-то надо отдыхать. Дело в том, что от суббот зависит благополучие земли, в каком смысле, что земля не дает урожая, если нарушаешь субботы. Отсюда пошла семипольная система, потому что седьмой год должна земля отдыхать. И седьмой день недели, он субботой считается. Поэтому в Библии написано, что если их нарушать, то будет голод, мор, неурожай. А еще мне очень обидно за учителей, которые преподавали Адольфу Гитлеру. Потому что, если бы они правильно ему объяснили и преподали, что Бог населил всю Землю от двух первых людей, и что все люди, в общем-то, братья, то это было бы просто глупо, выделять какую-то нацию, ту же немецкую, и говорить, что у них голубая кровь, и они должны править миром. Да чушь это.

- А вот вы артистка, а в субботу-то работаете скорей всего, концерты есть. Как же? Есть компромисс?

- Нет, нет, нет. Я не работаю. У меня за свой счет субботы.

- Все?

- Те, на которые попадают репетиции или концерты. У меня бывает, что я в дороге в субботу. Это тоже не очень хорошо. Ну, иногда, если еду куда-то выступать, то бывает, что в дороге проходит суббота. А так я, в основном, или в церкви, или у себя, или там, куда я приехала. Или просто дома, отдыхаю, Библию читаю. И стараюсь, чтобы и ребенок у меня делал это. Ну, там все расписано и описано, почему-то люди просто это не любят читать. Читают все, что угодно, кроме самого главного.

Выбор профессии

…Я не решила, за меня решили. Это история фиксированная, я ничего не могу с ней сделать. Она не изменяется никак. Дело было так. Я вообще, человек очень искренний, наверное, Бог знал об этом и со мной разговаривал через сны, всегда, всю жизнь. Я вижу очень много разных снов, я чувствую, как будут развиваться события. Иногда я их не понимаю, а понимаю, только когда происходит это. Даже, знаете, я стала записывать их и просто анализировать. У меня есть мой личный сонник, потому что он выбирает символы сам для меня. Я не сразу догадывалась, о чем речь, потом, когда они повторялись, становилось понятно. И я их фиксирую, записываю. И вот самый мой первый сон, когда мне было лет 7, как раз возраст моей Лизы, я увидела такой сон, что как будто бы я нахожусь перед стеной, как в библиотеке есть каталоги, и мне голос сказал: «Выбирай». Я подумала, что снизу выбирать, это как-то не очень интересно, а потянуться бы и чего там повыше взять. Такой символ интересный. Я стала на цыпочки, так руку вытянула, я потянула какой-то такой бесконечный ящик, который был такой длинный-длинный. Я его вытягивала, вытягивала и увидела, что там такая сцена, как в музыкальной табакерке и там фигурка поет, поет оперные арии такие красивые. И я любовалась, любовалась, а потом получилось так, что как Буратино, разорвала холст и вышла на настоящую сцену. Вот такой вот сон был.

Афиша, Елена Сало

Он был очень яркий, он запомнился, и я с самого раннего детства знала, что это моя дорога. Мне никто ее не выбирал, я ее не выбирала. Просто в Библии есть такая фраза, про пророков написана, что он и не стал бы пророчествовать, но у него в костях горит такой огонь, что он не может сдержать это, он не может молчать. Точно также у меня произошло с пением. Потому то я помню свои воспоминания с детского садика, я помню, что одной девочке дали петь песню про Ильича, а мне не дали ее петь. Мне дали такой обруч, он был бумажным и обмотан красивой блестящей ленточкой. Мне сказали, что ты будешь снежинкой, ты будешь танцевать. Но я услышала, что девочка будет петь, я взяла этот обруч порвала, потому что он был из картона сделан, потопталась по нему, села и рыдаю. И думаю: «Как они не могут понять, что я должна петь песню про Ильича».

Моя дорога была очень тяжелая, она была узкая, крутая, с камнями и рытвинами. Чего у меня только не было. Я бы не хотела даже вспоминать. И как я теряла голос. И как мне попадались жуткие совершенно педагоги. Как меня пытались просто убрать из консерватории. Это страшно вспоминать. И я подумала, что если я прошла этот путь и до сих пор пою, значит, это было мое предназначение, значит, я люблю это. Мне повезло только с одним учителем, это Ирина Семеновна Шикунова. Она сделала для меня просто немыслимое. Взяла почти… А я и не боюсь об этом сейчас говорить. Она взяла почти вокального инвалида и стала лепить по одному звучку, по нотке, подбирать одно к другому. Она сказала, что если ты можешь хотя бы одну ноту пропеть по живому, живую, нормальную, то от нее можно выстроить весь диапазон. Ну, я не знаю, это была какая-то нейрохирургия голоса. Я выпустилась, и я еще не все могла, и только благодаря тому, что я не смотрела на возраст и не думала, что вот наступила какая-то граница времени, и я не смогу сделать суперкарьеру, что я должна остановиться. Я никогда так не думала. Я видела, как люди развиваются, и как они могут и в пятьдесят лет, в шестьдесят сесть там за руль или начать учить язык. Я понимала, что человек должен учиться всю жизнь, поэтому я не ставила себе границ во времени, и я до сих пор точу это. Я стараюсь преодолеть все то, что у меня… А у меня уже мало проблем осталось, скажем честно. Вот если я себя так оцениваю, как вокалиста, то те проблемы, которые я знаю, и которые почти не видны и не слышны уже, я все равно продолжаю над ними работать. Я чувствовала, что когда заканчивалась моя учеба в консерватории, и когда мне надо было уже обдумывать свой путь дальнейший, либо преподавать, либо еще куда-то ехать, а я чувствовала, что я петь хочу. Я чувствовала, что я не могу не петь. И страх того, что я не окажусь на сцене, он подкрадывался, и мне казалось, что это затягивает меня, как в полынью, как в какую-то воду, прямо душит меня этот лед. И мне хотелось, как Самсону, путы разорвать, выйти и петь. Я чувствовала, что если я не самовыражусь, я не смогу жить, жить не смогу просто.

- Что для Вас музыка?


- Раньше она для меня была богом. Потом, когда я узнала настоящую веру, какая она должна быть, она стала для меня любимым делом, потому что все, что я делаю в искусстве, оно все равно приносится. Я не могу просто выйти и петь. Говорят, что Лидия Ивановна Галушкина называет пение ради пения звучкодуйством. Правильно, так нельзя.

- А ради чего поете?

- Ради того, чтобы людям было лучше. Я не считаю, что оперное пение – это просто развлечение, я не чувствую себя забавным певцом. Потому что у нас все-таки есть еще театр, у нас есть актерство, а это не просто развлечение. Я чувствую, это такая объемная специальность, я могу петь… знаете, я выступала в тюрьме. Очень интересно приходить и выступать. А перед тобой три красных кресла, люди сидят все такие мрачные, все в своих грехах, в своих мыслях, в своем замкнутом пространстве, а ты спрашиваешь: «А почему вот три этих кресла?» - А тебе говорят: «А это места смертников». Вот как их веселить? Какое ощущение наступает? Я пела по-разному. У меня была, например, такая публика, женщина уже на последней стадии онкологии. У нее лежит матрас, ее постоянно тошнит водой. Ну, извините, за подробности. Вот она лежит просто, приходишь к ней и поешь. Ну, потому что на дом обычные оперные певцы не ходят. Ну, конечно, ты выбираешь какой-то специфический репертуар, да. Я думаю, что из-за того, что оно слишком объемное, это искусство, из-за того, что оно затрагивает все области жизни, мы рождаемся с песнями, и провожают нас с песнями. Песня, она может исцелять душу. Это не просто красование своими вокальными данными или показ своей супертехники.

Мне очень нравилось выражение одного парня. Я подошла в церкви, а у него ни голоса, ни слуха, ужас. И он гундосит какой-то гимн. Я говорю: «У тебя, наверное, горло болит сегодня». – Он оборачивается, похлопал меня по плечу и говорит: «Я просто пою сердцем, а не голосом». Мне понравилось. Ну, в принципе нарабатывась так, что дома уже мало остается для этого желания. Но у меня просто еще образование такое, я начинала с народного отделения, то есть я на аккордеоне училась в Новополоцком училище. И конечно, я полюбила народную музыку, народные песни, которых мне не хватает. Потому что одно дело показывать школу свою, а другое дело – просто душу развернуть.

- А можете сейчас развернуть?

- Ну, лучше под баян.

- А есть баян?

- Аккордеон у меня.

- Давайте.

- Вы серьезно говорите?

- Да не думайте Вы. Хочется, значит, надо.

- Песня про фотографа:

Всем ты, молодец, хорош,
Всех ты за сердце берешь
Ни улыбкой и лицом,
А приветливым словцом.
Слово скажешь – сердце тает,
Но чего-то не хватает.

Вот так вот.

- Здорово. А часто садитесь за аккордеон?

- Ну, вообще-то нет, но знаете, у меня большая-большая ностальгия, потому что мы же не просто ездили в колхозы, когда надо было картошку копать. Правильно, особого патриотизма не ощущали, романтика была, понимаете? Романтика того, что вот не просто уезжаешь на картошку, а берешь с собой аккордеон, баян, поешь народные песни для тех, кто в клуб приходит, собирается по вечерам. На лугу с коровками сидишь, играешь на баяне, так хорошо. А вечером, когда сделал уже всю свою работу, сколько там у нас была норма, что ли 38 ведер в день надо было насобирать, после этого уезжаешь к цыганам, и уже под гитару начинается самое главное. Потому что, конечно, не место красит людей, а люди место. А цыгане – это хорошая краска, это очень красиво. Я много знала цыганских песен, я очень увлекалась этим.

Что нравилось? Знаете, всем славянским народам нравятся восточные. А восточным нравятся славянские. Нам всем нравится разница между нами. Конечно, каждый, у кого вы спрашиваете, скажет, что я – это Минск.

- Ни одного такого варианта не было.

- Да? Да вы что...

- Ни одного такого варианта не было.

- Так, я официально заявляю: я – Минск. Я страшно люблю этот город, и я приезжаю из Москвы, я не могу, я еду оттуда бегом, просто бегом, чтобы, наконец, увидеть свои улицы чистые, свой дом, свой двор, который я обкопала весь, обсадила елочками, ивами. Мне не жалко денег. Я покупаю цветы, я сажаю их там. Недавно меня кто-то спросил, когда я там листья эти сгребала, собирала, приводила в порядок, сухое убирала, и шла женщина и спрашивает: «Скажите, а где вот та старушечка, которая до вас уборщицей работала?» - Я посмотрела на нее и говорю: «Не в курсе». То есть мне как бы приятно, я уже свой человек, меня уже уборщицей местной считаюсь. Иногда я так перевоспитываю местных алкоголиков. Я работаю, они перевоспитываются. Ну, правда так получается, я так выкапываю эти камни, выношу. У меня такие урожаи, вообще. Я вам покажу, у меня фасоль там выросла, декоративные тыквочки, мальвы красивые, шиповник, крыжовник, роза, много ирисов. А вчера я, когда на станцию техобслуживания ездила, срезала красивый куст хризантем и подарила девушке, говорю: «Это вам». Ну, она там писала, выписывала чеки. Она говорит: «Да?» - «Ну, это я вот вырастила». Вообще-то так, юный натуралист. Ой, то есть не юный натуралист.

А знаете что? Просто ведь люди становятся все сложнее и сложнее. Может быть время как-то усложняется, такие характеры, все как-то так сложно. Я чувствую, что сжимается время, потому что оно стало таким – в один момент происходит очень много событий. И мне кажется, что от этого у людей депрессии. Они просто не успевают информацию всю переработать и все остальное. Ведь самые великие открытия случались все-таки в тишине, где Бог поближе, в деревнях, в селе Михайловском там, например, красивые стихи рождались, да. Или Циолковский решил, что человек обязательно полетит в космос.

- Но вот, если Вы – Минск, то Вы – не современный Минск.

- А он мне очень нравится. Вы знаете, мне иногда бывает обидно. В районе театра, на самом деле, когда меняли покрытие на дороге, там внизу под толстым слоем асфальта булыжная мостовая. Ну, я не знаю, если бы у меня была возможность обратиться к каким-то властям, я бы попросила бы, чтобы они все вернули назад и пустили бы карету с лошадями по этим улицам. Потому что много свадеб ездит на лимузинах от ЗАГСа до нашего театра.
тут
Сейчас даже у нас ставят, как во время войны, вот эти железные перегородки, за свадьбами невозможно на работу попасть. Круглосуточно, и мне кажется, вот зачем, для чего у нас приживается американская культура, для чего нам эти лимузины. У нас мостовая своя, настоящая. И кони есть в Ратомке. Тем более, если они там устарели, что стоит сделать красивую карету и возить здесь по мостовым невест и женихов? Это же так здорово. Знаете, это же очень приятно, когда копыта цокают. Мне кажется, что наше достояние именно то, что мы еще не такой город, как Москва, Чикаго и Нью-Йорк. И мне нравятся именно маленькие такие районы, где старые дома пооставались, вот возле театра эти двухэтажные дома. Они мне очень нравятся, и у них очень тихие дворы, и всегда приятно там остановиться.

Я полюбил тебя на Волге,
Забилось сердце трепетно в груди.
Мне не забыть весны раздолья,
Ах, Жигули мои вы, Жигули.

Спадали звонкие монисты,
И пела молодая кровь,
Но поцелуи были чисты,
Как наша юная любовь.

С тобою было мне так отрадно,
Слова я помню и васильки,
А Волга так катилась плавно...
Ах, Жигули мои вы, Жигули.

- Здорово.

- На самом деле, это цыганская песня.

Сало Елена

Я помню, был концерт в филармонии, который делал Михаил Козинец. Концерт назывался «Мы можам усё». И Петя Елфимов там пел арию Ленского, а я пела с оркестром: «Если любишь, найди. Если хочешь, приди». И вот как раз у меня было соло на аккордеоне. И когда мне его подавали, я услышала: «А-ах, что она делает?» И потом, когда я уже его сложила, мой дорогой любимый инструмент, самый красивый, когда я уже его сложила в чехол, одела его на себя, как носят через плечо баянисты, аккордеонисты, натянула на глаза эту кепку и так тихонечко, чтобы меня никто не видел, пошла. Ничего подобного. Полтрамвая: «Леночка, мы Вас только что слышали». Слушайте, у наших людей большая ностальгия по этому пласту, который был. Советские песни, настоящие, не эти, что пелись псевдонародными приезжими, которые пели противными голосами, а красивыми и благородными, типа Зыкиной. Ностальгия по этому пласту. В принципе, трудно пробить такие концерты, если я оперная певица, я обязана заниматься своим делом. Ну, что ж мне делать, если меня тянет во все стороны. Я и без этого не могу, у меня обязательно будут такие концерты тоже. Может поэтому я и люблю песни Захлебного, потому что те романсы, которые он написал для меня, они потрясающие. В них есть что-то от народного, что-то от советской песни, что-то современного, и все они о любви, и никогда не устанешь о ней говорить, потому что она у всех такая разная. Там, например, есть о том, как человек любит сразу двоих и не может понять, как ему разорвать свое сердце. Есть песня о том, как женщина любит того, кто намного-намного моложе ее. Есть песня о расставании, о тяжелых ранах в сердце. Есть песня о том, что человек просто мечтает о любви, когда он едет в поезде.

- А когда поете, вы поете о своей любви?

- Видимо просто это достаточно искренне все звучало, потому что одна женщина подошла ко мне и сказала: «Скажите, вот это все вы пережили?» А мне так стало смешно. Я вспомнила сразу все эти песни, тот же «Настоящий полковник» у Аллы Борисовны. Ей же все задают тот же самый вопрос, и я понимаю их, потому что она исполняет… Ну, конечно, у нее жизнь насыщенная, мало ли чего у нее там было, правильно? Но я просто думаю о том, что она это делает убедительно, именно как актриса. Это очень чувствуется, вот за это я ее очень люблю. Хотя обычно я на эстраде выбираю… Ну, у меня более классическое нутро, мне нравятся, например, такие, как Сюткин. Я не люблю такого пения, как Гарик Сукачев. Не люблю. Ну, может быть отдельные песни. Мне не нравится он, как типаж. Нет, я его уважаю за то, что он не похож ни на кого, но вряд ли я его дома слушала бы. Я бы слушала Антонова. А может это у меня такой характер? Знаете, у многих людей в Беларуси такие характеры, ровные, как белорусские болота, главное, чтоб не затягивало. А так нормально все.

- Вы бы хотели, чтобы Ваша дочь была оперной певицей?

- Я бы хотела, чтобы она была счастлива, а как там получится, оперная ли певица. Нет. Если бы у меня была возможность выбрать для нее что-то, я ей советую быть не оперной певицей, а певицей мюзикла. Я посмотрела мюзикл, это, конечно, не наше изобретение, но это такая форма удобная. Удобно и петь, и потому что там какой-то сюжет, развитие и игра. И в-третьих, то, чего мало в опере, и то, что нравится людям, танцы там есть.

- Вы когда поете, Вы какая?

- Настоящая.

- Когда оперу исполняешь, легко ли быть настоящей?

- Когда-то опера считалась самым демократическим искусством, она как народное искусство возникла. Я думала об этих истоках, когда в свое время я в номере гостиничном просто открыла окно и услышала, как женщина какая-то моет пол и вовсю напевает голосом таким. Мне так было дивно, я сидела, слушала. Ну, у нее, конечно, не все чисто получалось, но интересно было. Я поняла, что для них она была да, она была самая демократичная.

Воспитание дочери

- Вы сказали, что на сцене вы настоящая, а дома?

- Дома я не совсем настоящая. Я не совсем настоящая тогда, когда я воспитываю ребенка, потому что ребенок, он же видит, какие его родители, и он копирует их. А я, понимая свои недостатки, хочу их не показывать, чтобы все-таки она была лучше, чем я. Ну хочу я, чтобы она была лучше, чем я. Поэтому она видела только один раз в жизни, когда я плачу.

- А разве плакать – это недостаток?

- Ну, нет. Слабости она не видела. Она уверена, что я могу все победить, и поэтому она уверенно со мной себя чувствует.

- Ну, а как же наладить дружеские отношения?

- Я же говорю только о воспитании. Я просто стараюсь, чтобы она была лучше. Чтобы она была веселая всегда. Нет. Она мне доверяет. С этим у нас пока проблем нет. Она у меня все время спрашивает: «Мама, правда, мы подруги?» - «Ну, конечно». Но чаще всего я не совсем такая. Когда я остаюсь одна, я могу сесть, посидеть, поразмыслить о чем-то, даже иногда в настроении таком, не очень хорошем находиться. Но если она со мною рядом, то я такой не бываю просто. Я ей пела, когда она маленькая была, она так хорошо засыпала под нее, лучше, чем под «Калыханку»:

Солнышко уснуло в роще у колодца,
На забор повесив желтую луну.
Я тебе, родная, песню напеваю,
Как мне пела мама колыбельную.
Я тебе, родная, песню напеваю,
Как мне пела мама колыбельную.

Ей нравится второй куплет:
   
В парке спят трамваи,
Вити спят и Раи.
Только, дорогая,
Ты не хочешь спать.
Золотая чайка
Над зеленой галькой
Может для тебя мне
Звездочку достать.

Предположим, вы спросили, почему мама для меня главный человек в жизни? Для меня моя мама – главный человек в жизни, а для моего ребенка – я главный человек в жизни, потому что опыт, его ничем не заменишь. Опыт большой жизни, он же такой интересный. Я же ведь все то, что моя мама постигла, постигну еще не скоро. А так интересно всегда делиться. Вот приведу пример, интересная фраза была. «Мама, – сказала я ей, – я сегодня посмотрела на себя в зеркало и нашла вот здесь какую-то морщину. Какой ужас. Так не хочется стареть». Мама посмотрела на меня, похлопала по плечу и сказала: «Умирать как не хочется». Я просто не нашлась, что ответить, потому что на самом деле она права, она сказала: «Вот, знаешь, хочется хоть в каком-нибудь виде жить и смотреть, как оно дальше будет. Ведь оно же все время все по-разному». Ведь она вот продукт 37-го года рождения, она помнит голод, она знает, что это такое. Мне повезло, я этого не знала. Я ежедневно молюсь, чтобы я этого никогда и не узнала. Ей хочется увидеть, как будем дальше жить мы, как будет развиваться вообще все. Она любопытная, но она такая вот… я даже не могу описать. Я бы сказала, что она уникальная.

Жизненные приоритеты

Любая работа что-нибудь забирает. Дело в том, что понимаете. Самое главное, насколько я понимаю, это правильно расставить приоритеты в жизни. Как вы оцениваете счастье? Сделали опрос у американцев. Они оценивают в 100 миллионов долларов. Секс раз в неделю в 50 миллионов долларов. Ну, то есть видно, что у них приоритеты. Для меня, что основное, большей единицы, чем человек, не существует. Очень ценна его жизнь, очень ценно его здоровье. Это все ценнее, чем работа, чем увлечение, чем отдых, чем все остальное вместе взятое, чем деньги. Вот я считаю, что у меня они расставлены правильно, потому что они соизмерены с вечными ценностями. Я хочу вам просто сказать, что важнее. Важнее всего: первое – это жизнь. С жизнью связано здоровье, конечно, с жизнью связан мир. Это просто обязательные условия. А все остальное по убывающей идет. С жизнью связаны все твои родственники. С людьми невозможно не общаться, потому что опыт печальный просто показывает, если люди закрываются в своих ракушках, у них только один Интернет и все, они уже не умеют смотреть друг другу в глаза, у них совсем все другое. Понимаете? Жесты очень важны, важны слова, важно отношение – все это очень важно. Это же составляет человека. Вот общение с дочкой, оно очень важно, а все остальное уже потом идет. Счастье – это такое состояние, которое зависит от всего вместе взятого: от характера человека, от его здоровья и от обстоятельств, которые с ним случаются. Но обстоятельства – это самое последнее, что влияет.

Что такое творчество

- Творчество – это счастье?

- А вы знаете, у Бога есть еще название второе. Его называют Творец. Ну, вот посмотрите, какие разновидности птиц бывают. Ну, и как вам Его творчество? Я в восторге полном, например. Есть малиновки, есть соловьи, есть вот эти, которые нектар пьют, как они называются? Колибри, да. Вороны, обожаю ворон. Они такие умные. Кто умеет творить в одном чем-то. Казалось бы, только птицы. И Он умеет создать такое. Это потрясающе. Кто умеет творить сам, Он наделяет этими способностями людей, и что тогда начинают люди вытворять?

- Вытворять.

- Творить, вытворять. Ну, это однокоренные слова, в конце концов.

- Нет. Сотворение, вытворение, притворение – это все абсолютно разные слова.


- Все равно это творчество. Наше лицедейство в театре – это же все равно творчество. Хотя оно и не совсем как бы… честное. Ну, искусственное. Поэтому я считаю, что надо брать и учиться творить у Творца. Для меня бы было высшей оценкой, если бы мое пение помогло бы не просто развлекать людей, а помогло бы им в жизни чем-то более существенным, либо поменяло бы их взгляд какой-то на жизнь в лучшую сторону. Либо, если у них было сердце разбитое, чтобы оно исцелилось. В конце концов, даже временное утешение дорогого стоит. Потому что в Библии написано, что певцами могли быть только священники из колена Левитов, то есть люди, которые имели право что-то сказать. Они должны были быть высоконравственными людьми и тогда только они имели право открывать рот. А сейчас, когда имеет право высказываться всякий, и пение такое же, и уровень такой же. Поэтому надо, чтобы человек был личностью, а потом уже певцом, а не наоборот. Пение, оно настолько разное бывает по ощущению. Понимаете, одно дело, когда ты поешь для умирающего человека, а другое дело, когда ты веселишь богатых людей. Я же человек, и я чувствую себя по-разному. Но знаете, это же очень важно. Я против того, чтобы мое пение было просто издаванием звуков. И когда я пела для той женщины… И вот она лежит, она понимает, что это ее последние ощущения, которые на Земле у нее остались. Это звуки голоса, это какое-то общение. Понимаете, когда человек болеет, он оторван от всего этого, у него все закрыто, ему уже не до веселья и не до билетов в театр. Ах, какое платье было у той певицы, ах, какие серьги, ах, какое что…



- Такой вопрос. Смерть – это зло?

- Конечно.

- Почему? Это настолько естественно. Это результат жизни. Это настолько хорошо и красиво. Это дает возможность следующим поколениям идти вперед.

- Ни один нормальный человек не хочет уходить из жизни. Я поняла, что вы не тот, кто, как алхимик, искал вечный камень, вечную молодость. И не тот, кто написал сказку про молодильные яблочки. А я тот самый человек, потому что я верю, что вечная жизнь обязательно будет. Потому что она была изначально запланирована, и только из-за грехопадения мы ее потеряли. И я тот человек, который не хочет терять ни свою маму, ни свою дочку, ни своих друзей. Все содействует ко благу любящим Бога. Но это только любящим Бога. И тоже самое касается воскрешения. Я не могу смириться, что я приду в вечность без кого-то из тех моих любимых людей, которые из-за сквернословия, пьянства или чего-то ее потеряют. Понимаете? Это второе пришествие разлучит нас навсегда. Вот в чем дело.

- Но находка равноценна потере. Ну, это вещи, которые не существуют одно без другого.

- Я понимаю, да. Находка будет самая лучшая находка, какую можно будет найти. Но любовь, куда же деть любовь к тем людям?


обсудить на форуме
(Голосов: 2, Рейтинг: 3)
оцените статью

Не указан форум для отзывов.