Юлия Чернявская

03.03.2011 00:00

«До чего нельзя долететь, можно дойти хромая», – жизненное кредо культуролога, педагога, писательницы, журналистки, мамы замечательной дочери и жены генерального директора крупнейшего в стране интернет-портала TUT.BY Юлии Чернявской.

Юлия Чернявская


Юлия Виссарионовна – кандидат культурологии, доцент кафедры культурологии Белорусского государственного университета культуры и искусств, докторант, автор многих книг по культурологии, среди которых «Белорусы: от «тутэйшых» к нации», а также романов, повестей и стихов, колумнист электронных журналов «Et cetera» и «Ежедневник», ведущая программы «Без ответов» на портале TUT.BY.

Она не любит слова «творческий», но именно о творчестве, а также обо всём, что с ним связано и не связано мы беседовали c ней в ее уютном доме.



Послушать интервью с Юлией Чернявской:





- Юлия Виссарионовна, мой первый вопрос такой: расскажите о человеке, который помог вам состояться как культурологу.

- Этот человек (он не только из меня сделал культуролога, он, в принципе, сделал всё из всех, кто к нему приходил, и кто желал брать и что-то делать, а не просто как это называется сейчас «тусить») был Ким Хадеев. Люди старшего, среднего возраста его очень хорошо знают. Это был совершенно андеграундный персонаж, человек гениальный, который имел фантастическую память и неимоверные знания. Человек, который помогал людям творческим (я не очень люблю это слово) найти то, что им хотелось, что было нужно. Он очень хорошо правил стихи и прозу, он замечательно редактировал, он помогал режиссерам ставить спектакли (я не называю имен, поскольку это люди известные, которые сейчас не любят вспоминать, что они не сами делали эти замечательные вещи). Человек, который прекрасно оценивал художников… Не так давно художник Данелян, которого я встретила, мне рассказал, что когда была первая его выставка в Минске, к нему подошел незнакомый человек и мгновенно назвал все школы армянской, персидской, грузинской живописи, которые на него влияли – на Даниляна… Это была фантастическая эрудиция, это была гениальность (этого слова я бояться в данной ситуации не буду), ну и все мы, в ком Ким принял участие (а мне посчастливилось быть ему другом) очень осиротели после его ухода.

Я осталась без работы, я была русскоязычный филолог (их было как собак нерезаных) и преподавала литературу где-то почасовке в каких-то ВУЗах. И тут, в какой-то момент, эти почасовки все закончились, и я осталась совершенно не при деле, а я не при деле быть не умею, не люблю. И он меня, собственно, целеустремил в культурологию, и первый курс культурологии (культурологической дисциплины, этнокультура на замечательном продюсерском факультете, которым руководил замечательный режиссер Володя Рудов) практически каждую мою строчку выправлял Ким. Потом пошли другие курсы, потом он уже не правил, не читал моих курсов. Но в это дело меня направил именно он, он мне таскал книги, которые я должна была прочитать, сидел в библиотеке и ксерил тексты. Ему было около семидесяти лет. Ему это было не просто, у него было много своих дел, тем не менее, он это все для меня делал. Я считаю, что вся моя состоятельность в этом плане – это Кимушкина работа. И не случайно одну из своих книг по культурологии я ему посвятила, его памяти, к сожалению…

- Вы упомянули о том, что не любите словосочетание либо слово «творчество», «творческие». Почему? Мне кажется, что быть культурологом – это профессия достаточно творческая…

- Понимаете, говорить о себе «я человек творческой профессии»это также вульгарно, как говорить о себе «я чертовски мила, не правда ли?» или «я такая обаяшечка», или вот «мне дан дар помогать людям». Все это пошло. Человек не может о себе говорить «я творческий человек». И вот так и слышишь, как совершенно ничтожное нечто говорит: «Я – творческий человек». А когда у Бродского спрашивали «чем вы занимаетесь?», он говорил «да так, кропаю что-то помаленьку»….

Это слово очень затерли, затискали, зажали. То есть раньше оно означало то, что оно означало: человек, который занимается творчеством. Но себя ты не можешь так определить, тебя должны таким образом определить другие. А потом появилось понятие «творческие профессии». Что такое творческие профессии? Абрахам Маслоу, знаменитый психолог американский, как-то сказал, что в хорошо сваренном супе больше творчества, чем в плохо написанном стихотворении. Пусть потомки скажут, стоит ли то, что мы делаем, чего-то или не стоит ничего. Когда говорят о себе «я творческий человек», кажется, что от усов человека просто отлетает позолота. Пыжимся, тужимся... Я – преподаватель, я – культуролог, я – прозаик, пишущий постоянно.

культуролог Юлия Чернявская

- А что, по-вашему, творчество?

- Это не совсем мое определение, это даже вовсе не определение. Мераб Мамардашвили (замечательный философ, пожалуй, самый большой из философов, которые жили на территории Советского Союза, во всяком случае, после того как умерли Бахтин, Лосев),  вот он когда-то сказал, что вообще текст (художественный текст или текст книги, или вообще любой текст, фотография, картина, музыка) – это все органы культуры. И то, чего человек никогда в жизни не встретит, он может встретить в правильно построенном тексте. Через текст мы видим себя. Мы не знаем о себе каких-то вещей, мы читаем какую-то книгу, смотрим какой-то спектакль и если он правильно построен, мы вдруг в этом видим себя, выход из своей ситуации – я говорю сейчас совершенно обычные вещи, и каждый меня поймет. Потому что были же ситуации, когда, например, нужно было решить какие-то отношения, и ты смотрел какой-то фильм, спектакль, читал какую-то книгу и понимал, как надо решить, потому что ты встретился с текстом. Так вот, творческий человек – это человек, который правильно строит текст.

- А творчество?

- Знаешь что... Люди очень часто оправдываются, связывая творчество с вдохновением: у меня не было вдохновения... Начинай работать и у тебя будет вдохновение! Творческий процесс – это работа человека, которому дано умение правильно строить текст. Это просто каждодневный труд. Уж куда более творческий человек чем Марина Цветаева (вся жизнь брошена была, собственно, под колеса творчества, вся личная жизнь, все отношения), она говорила: «Благословляю ежедневный труд». И она говорила: «Мой письменный, мой верный стол». Человек, который каждый день садился и делал, делал, делал. Идет, не идет – делал.

То, что ты создаешь что-то действительно новое, что-то не бывшее (это Бахтин сказал, это не я) то есть собственно творчество – новое и не бывшее, создание нового и не бывшего. Ты не знаешь тот момент, когда ты пишешь. Это приходит потом, это даже иногда вот так сидишь и вспоминаешь – Пушкин говорил: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын». Да, ему удалось. Вот ты сидишь и думаешь: «Неужели это я написала эту статью, нет, это написал кто-то гораздо умнее меня». Тогда, наверно, можно говорить о творчестве. Когда ты не знаешь, откуда у тебя выплывают какие-то вещи, а все дело в том, что ты находишься как раз в тексте и ты его правильно строишь. Вот он у тебя построился, и ты что-то в себе понял, ты что-то в мире понял.


- То есть вот вы в своей профессии педагога, культуролога не можете контролировать эти моменты?

- Нет, конечно. Я просто знаю, когда лекция удалась. Я просто знаю, когда на второй, на третий, на четвертый день после того, как написала, когда кусок текста удался. Я почти безошибочно чувствую, когда кусок текста не удался и когда лекция не удалась. Вот у меня есть такой внутренний камертон, я это откуда-то знаю. У меня мурашки по коже ползут, если у меня хорошо получилось. Кстати, когда я смотрю хороший спектакль, хороший фильм, читаю хорошую книгу – вот такой камертончик, вот мурашечки по коже поползли, значит, это действительно стоит того. И, знаете, это безошибочный момент. И я уже много раз проверяла.

- В творчестве, на ваш взгляд, чего больше: того, что пришло по наитию, или все-таки больше осознанного, привнесенного благодаря опыту, образованию, еще чему-то?

- Я думаю, без вот этой рутины, воспитания, культивации, постоянной работы ничего по наитию прийти просто не может. Ты должен быть в теме, ты должен быть в тексте, ты должен ходить, мучиться, у тебя должно не получаться, а потом вдруг раз – и полилось. Это необходимые вещи. Рутина и творчество – они друг друга определяют. Пастернак говорил, что лучшие рифмы в своей жизни он находил, когда картошку копал. Недаром у него в этом Переделкино было все под картофельное поле сделано. Весь участок распахан под картофельное поле. И когда он картошку эту сажал, когда он ее собирал, он находил рифмы, находил мысли, находил варианты. Потому что ты не можешь все время быть на пике, на пике какого-то экстазного состояния, так сказать. Кстати, вот очень хорошо видно, когда человек пыжится и тужится, и старается показаться творческим, он такой очень экзальтированный. Есть у Тэффи рассказ «Демоническая женщина». Это та, которая пояс обязательно наденет не на талию, а на голову, вся из себя такая роковая, разговаривает басом, вот, и рыдает, и молится. Так вот это у нас по недоразумению считается «творческим человеком» (как бы из-за своей повадки), а посмотришь, что человек сделал? Ничего особенного.

Понятно откуда это идет, в общем-то, от серебряного века, от моды на человека-легенду. Чтоб человек во всем был легендой. Не только в творчестве, но и в личной жизни. И вот они все время переплавляли творчество и личную жизнь друг в дружку, в итоге не получалось ни того, ни другого. Все, кто состоялся, от этой богемности ушли. Вот сейчас очень часто в наших отечественных кругах постмодернистских я наблюдаю эту видимость творчества под маской такой вот элитарности, богемности.

У меня складывается впечатление, что по-настоящему творческий человек чаще всего хорошо воспитан, он не демонстрирует себя бесконечно. Самодемонстрация и творчество – это вещи прямо противоположные, но я уже довольно долго говорю слово, которое я не люблю…

- Вот вы сказали, что надо быть постоянно в теме. В теме надо быть постоянно или вы каким-то образом умеете разделять (уж простите, я назову это слово) творчество и обычную будничную жизнь. Вы в теме постоянно?

- Либо я в теме, либо тема во мне. Она существует. Сейчас я писала уже не первую мою книгу в очередной раз о белорусском этносе – она была во мне все время, чтобы я ни делала. Ну, поскольку я женщина, то у меня, конечно, есть беда – я плохо переключаюсь. Мне бы, конечно, сесть с утра и до ночи чем-то одним заниматься. Или уж если начала убирать, стирать, готовить, то этим и заниматься уже целый день. Но так не получается, поэтому я еще всего-то часов в пять вечера отваливаюсь от компьютера с совершенно смутной головой, потому что 7-8 часов отсидеть и отдумать – это тяжело. И иду готовить семье ужин, правда, вся моя домашняя жизнь в основном передвинута на вторую часть дня. Я готовлю обед на завтра, потому что мне жалко утра, мне жалко дня, мне жалко тех часов, которые я могу просидеть над своим текстом. Но я воспитывалась у бабушки и у мамы, я всегда знала, что дома нужен обед, что дома должно быть сравнительно чисто, что, в общем-то, ни муж, ни ребенок не должны страдать от того, что ты занята чем-то еще. И я все время боролась, потому что моя бабушка любимая – она была просто домашняя хозяйка и жена писателя, которая обеспечивала ему нужный уклад, а я не просто домашняя хозяйка, и меня все время мучит призрак моей бабушки, который смотрит, что у меня там что-то не доделано. Мама, слава Богу, понимает ситуацию, но бабушкин призрак меня гнетет.

Но я уже достаточно четко поняла, что если бы я была просто женой, матерью, хозяйкой, то я была бы человеком очень несчастным, притом, что у меня прекрасный муж и очень любимая дочь, и притом, что моя семья для меня значит всё. Если бы была необходимость выбирать между семьей или работой, я бы, вероятно, выбрала семью. Но счастливой бы я не была.

- А бывают ли периоды, когда вы просто не выключаетесь из темы?

- Когда я начинала становиться культурологом, я из темы вообще не выходила. То есть я целыми днями читала, конспектировала, писала, а потом очень быстро начала книгу первую писать. И все это как-то так заварилось, и это был такой ажиотаж внутренний, все время такое напряжение, состояние мандража. Теперь я как-то научилась немножечко всем этим руководить, ну и, потом, возраст... Начинала я больше пятнадцати лет назад.

- Как в такой момент ваши близкие воспринимают вас?

- Мое счастье, что мои близкие меня понимают. Если я не приготовлю обед, мои близкие пойдут и купят что-то в кулинарии, или сварят пельменей, или я сварю, но это редко бывает. Но дело в том, что мои близкие такие же. Мой муж совершеннейший трудоголик. Моя дочь, как недавно стало понятно, тоже достаточно трудоголическая барышня. Так что они как раз понимают, они серьезно относятся к тому, что я делаю. За что им большое спасибо.

Мой дедушка был известным писателем – первый редактор первого белорусского детского журнала «Весёлка» Васіль Вітка. На его книгах воспитывалось огромное количество человек. В его доме я, собственно, росла. Так вот у дедушки был строжайший режим: с девяти до полвторого он пишет, потом он отдыхает, потом он читает – все было по часам. Я не помню у него творческих запоев, но назвать его не творческим человеком я, как вы понимаете, не могу.

Кстати, творческий запой – это вообще тяжелая вещь, потому что я очень хорошо это по себе знаю. Я когда писала стихи (я и сейчас их иногда пишу, но редко), а много лет я их писала, писала песни, выступала на конкурсах, получала какие-то даже лауреатства, в основном как раз за текст, за стихи. Это была очень интересная жизнь в позднем Советском Союзе, когда все разбрелись по своим субкультурам, творческим в основном, и я помню те состояния, в которые меня вгоняло написание стихотворения. Состояние измененного сознания: это когда ты не здесь, это совершенно обморочное состояние, в общем, в нем существовать долго нельзя. То есть, вероятно, эти запои нужны, и это хорошо, но долго на запое ты существовать не можешь. Более того, ты начинаешь плохо писать в этом творческом запале, твои стихи превращаются в пародию на тебя же, потому что мозги отключены. Опять же, я очень люблю Марину Цветаеву, но примерно одну пятую из того, что она написала, я ставлю на третье место вообще в русской поэзии. Все остальное – это плод творческого запоя, когда ты бьешься в истерике, это очень талантливо, но как стихи это не вполне состоятельно.

культуролог Юлия Чернявская

- А кто возвращал или как вы возвращались из этого состояния измененного сознания?

- Когда как. Иногда кричал маленький ребенок: плакал, просил есть – грудной. Потому что я писала очень много, когда у меня маленькая была дочь совсем. Иногда я знала (то есть не иногда, а всегда), что в какой-то момент с работы придет замотанный муж. Вот Маяковский себя смирял, становясь на горло собственной песне – приходилось. Предположим, я работаю во вторую смену, я утром еще успеваю что-то написать, мне очень не хочется отрываться, безумно не хочется. Я и кисло, и квёло, и дохло иду в университет, в голове совершенно другое. А потом я вхожу в аудиторию, и в течение 5 минут я уже там, я переключаюсь. Это ведь другая работа, но и та же самая, потому что больше всего мне нравится читать лекции не по тем бумажкам, которые я с собой ношу и которые год от года все разбухают и разбухают, потому что добавляю все новое и новое, а мысли приходят, когда ты со студентами. Студенты вообще народ такой, который очень будит. Ты себя иногда воспринимаешь как корабль. Корабль, которому уже довольно много лет, а может быть и столетий, ты оброс ракушечками. И вот вокруг тебя вот эти ялики - цветные, яркие, плывут в коридорах где-то, еще веселые, легкомысленные, легковесные. Но ты счастлив от того, что вокруг тебя эти ялики, и это не только мое ощущение. Я знаю нескольких профессоров, которые не могут выйти на пенсию не просто потому, что им нужны деньги, а просто потому, что они знают, что они умрут. Они умрут, когда выйдут на пенсию. Это зараза - педагогическая работа, когда она есть, когда ты ее прочувствовал, ты уже не можешь от нее отказаться.

- Бывали ли случаи, когда идет лекция, задается какой-то вопрос, и после того, как вы ответили, понимаете, что самое плохое, что этот ответ не был записан, потому что ответить еще раз так – уже не понятно как, уже даже не помнится?

- Я как раз боюсь другого. Я боюсь, что иногда мои студенты друг у друга спрашивают: "А она у вас в этом месте лекции тоже так шутила?". Хотя я вообще, несмотря на активность и жизненную позицию, достаточно четко выявленную, я человек не самоуверенный, я очень себя ем и очень много думаю о том, правильно ли я поступила, правильно ли я сказала, хорошо ли. Но, тем не менее, в этом я уверена, в том, что в следующий раз я найду, как ответить. Как раз беда в другом. Беда в том, что студенты больше не спрашивают. Если, когда я начинала 15 лет назад преподавать культурологию, они спрашивали, они интересовались, они спорили, то сейчас нет. Я не знаю, в чем дело. То ли в том, что у нас возрастная дистанция изменилась, я была молода, когда преподавала. То ли потому, что время изменилось, то было время перестройки, оно было вообще очень бурное. А то ли студенты (мы называем их про себя дети) изменились, они стали в чем-то более рациональны, в чем-то более инфантильны и все менее и менее они хотят дискуссии. Может быть, они реализуются в ЖЖ, я не знаю…

- Может, нужен какой-то другой подход, чтобы их зажечь?

- А вы знаете, за то и держалось мое педагогическое умение, что я как раз умела зажигать, я достаточно харизматичный человек. Просто история, во-первых, в том, что ты зажигаешь, зажигаешь, зажигаешь на первых лекциях, а потом народ привыкает. Очень быстро привыкают, и вот они уже сидят как-то так, сяк, да – интересно, да – хорошо, но, вроде как, уже привыкли. Я же не могу быть петрушкой на манеже, я очень много даю информации – огромное количество, это еще им переварить надо и записать надо, а это сложно.

Я думаю, что эта беда не только моя: о том же говорят и другие преподаватели. Это беда, что изменились отношения учителя и ученика. И если еще 10 лет назад учитель был авторитетом, то наша действительность, очень во многом подпитавшаяся постмодернистскими настроениями, привела к тому, что авторитета, в принципе, нет. Каждый сам себе режиссер. А с авторитетом можно спорить и нужно спорить. Я жду любознательного студента, я его жду, а они иногда бывают, но все реже и реже.

- А были вопросы, на которые вы затруднились ответить или не знали, что ответить, или не знали, как ответить так, чтобы это звучало педагогично.

- Я не помню, чтобы у меня бывали такие ситуации, но если бы они были, я бы, безусловно, сказала... Нет, но бывают ситуации, например: «А вот вы там то-то говорите, а вот вы такие-то фильмы и такие вот книжки из модных читали»? Я говорю: «Не читала». Вот что делать? Иногда поддаюсь на провокации и читаю или смотрю то, что мне говорят студенты и, кстати говоря, иногда очень по делу. По профессии мне еще ни разу не задали, видимо, это дело не в моей самонадеянности, а в том, что студенты-то, в основном, мало говорят, мало спрашивают. И я как раз жду с трепетом того, кто придет и задаст мне вопрос, который меня врасплох застанет. Я жду, потому что я знаю – это будет мой любимый студент. У меня бывают очень интересные ребята, которые, например, отвечают на еще не заданный вопрос. Но таких тоже не очень много.

А что касается вопроса, на который мне неловко было отвечать, он был совершенно не по делу. Мне было 30 лет, я работала в Институте современных знаний, преподавала литературу. И я пришла на курс, где были одни мальчики, менеджеры-железнодорожники. И когда я, прочитав им лекцию (их было 30 мальчиков, мы потом с ними дружили, они со мной ходили на концерты, на фильмы, книжки у меня брали), вот, и когда я дочитала лекцию, я спросила: «Есть ли вопросы?» И мне сказали: «Да, есть. Вы замужем?» Вот на этот вопрос мне было немножко не контекстно отвечать, скажем так. А в остальном все было нормально.

Просто я считаю, что студент вправе о тебе знать какие-то вещи. Я не считаю, что преподаватель – это небожитель, студенту всегда интересна личная жизнь преподавателя,  его семья, дети. Студенту всегда интересны детали, подробности, и я на них отвечаю. Я не считаю нужным дистанцироваться и, так сказать, становиться на пьедестал.

- А что вас заставляет двигаться вперед, кроме студентов, кроме их каверзных вопросов?

- Знаете, пока был жив Ким, я знала, что он будет читать каждую написанную мною строчку, и меня это заставляло очень много писать и очень много работать. Это поразительно двигало. Сейчас, к сожалению, нет у меня тех людей, которые вот так вот каждую неделю читали бы то, что я написала. Но я знаю, что у меня есть мама, которая будет мной очень гордиться, когда выйдет очередная книга. Это держит в тонусе. Муж тоже будет гордиться, но мне не так важно перед ним выглядеть отличницей, как перед мамой. Это еще с детства пошло. Присутствие мамы в моей жизни меня очень дисциплинирует в этом плане. Потом, когда моя дочь начала учиться на гуманитарной специальности и выяснилось, что ее однокурсники читали мои книги или что-то, я начала еще и на дочь ориентироваться. Это тоже очень греет.

Но, собственно, толкает только одна вещь, по большому счету, я знаю, что жизнь коротка, и я очень хочу максимально успеть. К счастью моему, и бабушка, и дедушка были со мной долго. Бабушка умерла, когда мне было 30 лет, а дедушка – мне было 33 года. Они очень много для меня сделали, и я помню о них всегда.


- Правда, что самые любимые студенты – двоечники?

- Не правда. Получалось, что те, кого я люблю, они очень старались. Они, видимо, чувствовали какую-то мою приязнь и очень старались не упасть лицом в грязь. Я помню один момент, когда у меня было очень тяжелое душевное состояние. Совершенно по независимым от студентов делам, я плохо себя чувствовала, была нездорова, и, видно, я очень изменилась, то есть я начала худеть, бледнеть, улыбаться меньше стала. И меня поразила одна из групп моих студентов. Когда я пришла, они мне поставили розу в красивой вазе, чашечку кофе (принесли из общежития) и, самое главное, они все ответили на пределе своих возможностей. Это было такое! Я понимала, что это они заметили, что со мной что-то не то, и они стараются меня поддержать. Это было прекрасно!

- О чем вы еще живете, о чем вы работаете, о чем вы творите?

- Это очень громкое слово... У меня есть несколько тем жизни. Вот одна из них, например, это тема этнической культуры, которой, в общем, в основном и занимаюсь. Вся эта тема во мне вызрела в 6 лет, когда я впервые прочитала «Убить пересмешника» Харпер Ли. Я мало чего поняла, но я поняла, что человека травят за то, что у него другой цвет кожи. И для меня это было непереносимо, вот сама эта мысль. Отсюда выросла, так сказать, моя работа и, собственно, диссертация и кандидатская. Да я и докторскую написала на эту тему: о том, что есть другие, и вот эти другие они тем и ценны, что они другие, что они не такие, как мы.

Еще о чем? О том, что жизнь коротка. О том, что жизнь коротка, и ты чувствуешь, как она потихонечку замедляет с одной стороны ход: по количеству того, что ты успеваешь или, там, хочешь где-то побывать или путешествовать, то есть у тебя все меньше возможностей. С другой стороны, она убыстряет ход чудовищно. И ты понимаешь, что ты можешь не успеть то-то и то-то. Вот это, пожалуй, одна из самых главных тем, самый главный страх. Не успеть, не успеть, не успеть. Притом, я знаю, что не успею – меня остановят на пути, на лету. Дай Бог, чтобы на лету еще...

Ну и поскольку, все-таки, я человек, все, что я делаю, это о любви. Ибо это то главное, что отличает нас от животных. Нет, конечно, собака моя меня любит, но она меня любит, потому что я вожак стаи, а не потому, что я это я, а человеческая любовь – она другая. О любви, о любви, о любви.

культуролог Юлия Чернявская

- А кем бы вы могли стать, если бы не сложилось стать культурологом, преподавателем?

- Могу ответить, даже не задумываясь. Я могла бы работать с подростками и молодежью, у которых суицидальная тенденция. Я думаю, что я могла бы им помочь, потому что были ситуации, когда я помогала людям. Я могла бы, вероятно, если бы моя жизнь повернулась иначе, быть многодетной матерью. Мне кажется, что во мне погиб талант врача. Но поскольку у меня были никудышные оценки по физике и математике, я понимала, что я не поступлю. Кроме того у меня мама и папа – врачи. И мама говорила «только через мой труп». И я врачом не стала. А вот нереализованность эта губит. Ну и плюс я хорошо рисовала. Могла бы я стать художником? Наверное, нет. Я училась у гениального педагога Василия Федоровича Сумарева, я очень люблю этого человека. Кем бы я никогда не могла быть? Я не могла бы быть актрисой, мне это не интересно. Я не могла бы быть бухгалтером ни при каких обстоятельствах моей жизни.

- А что было для вас высшей оценкой?

- Ким. Ким – это была высшая санкция. Потом, есть такой журнал, который выписывал мой дедушка и очень им восхищался, а потом выписывал Ким Хадеев и тоже его очень любил – журнал «Человек». И когда я послала туда (просто по Интернету, найдя их адрес, лет пять назад) мою статью первую, и они ее взяли (я два месяца боялась позвонить, спросить, берут ли они эту статью). И когда я узнала, что они ее берут (а теперь я там постоянный автор, это журнал российской Академии Наук), то я была счастлива больше даже, чем в тот миг, когда я защитила кандидатскую диссертацию. Потому что там печатались те культурологи, которых я всегда считала совершеннейшими для меня образцами.

Вы знаете, очень ценны моменты, вот, когда, например, приходит дочь и говорит, что ее преподавательница, узнав ее фамилию, спросила: «А вы не родственница ли?». Вот это тоже как-то очень ценно, очень приятно. Не потому, что преподавательница меня знает, а потому, что моя дочь меня оценила. Ей было приятно. Муж меня очень часто хвалит, он, по-моему, меня несколько идеализирует в этом самом творческом плане. Ему кажется, что я все могу. Ценно, когда видят, что ты над собой поднялся. Когда-то Ким сказал мне, прочитав какую-то мою статью: «Два года назад ты бы такого прочитать не смогла, не то, что написать!». Вот это было ценно.

Конечно, очень нужно одобрение со стороны. А кто эту оценку выдаст со стороны – моя дочка или мой студент-третьекурсник, или, допустим, знаменитый философ Вадим Межуев – это мне не так важно.

- А как вы думаете, судьба или Бог, или природа справедливы к творческому человеку?

- «Бог, природа, судьба, провидение» – Окуджава писал. Знаете, я очень не люблю одно качество в человеке. Я его называю двумя словами «мне недодали». Мне недодали красоты, ума, таланта, там, денег, вот я обижен на мир, на жизнь, потому что мне недодали. Это самая ненавистная мне позиция в жизни. Я не считаю нужным думать о том, насколько справедливо ко мне относится Господь. Вообще, молитва человека Богу (это не я придумала, это Антоний Сурожский сказал) должна звучать так: «Господи, сделай меня, пожалуйста, таким, каким ты меня задумал, любой ценой». То есть любой ценой. Это очень страшные слова. Если нужно у тебя все отнять, как у Иова, у тебя должны все отнять, только бы ты собой стал.

Я всегда думаю о тех, кому дана какая-то болезнь или дано какое-то несчастье, и рядом с которыми я намного, даже в самых худших обстоятельствах, счастливее. Вот, например, когда я сломала ногу и лежала в больнице, я все время думала об одной вещи. Я впервые встала на место инвалидов в нашем городе. И я поняла, что инвалидом быть в нашем городе очень страшно. То есть я теперь буду относиться к инвалидам с гораздо большим уважением. Для меня существует идеал – это те, кто танцует на инвалидных колясках. Им-то, вроде, казалось, уже не дали, к ним-то уж так несправедливы, а на самом деле они все, что могли, сделали сами и даже больше того, что могли!

Человек существует в том, насколько он переступает через обстоятельства, данные ему. Тебе не дана красота – ты будешь красавицей. Тебе не дан невероятный ум или талант – ты будешь усердно заниматься, учиться и ты разовьешься. Да, возможно ты разовьешь не тот талант, который дается от Бога, но ты будешь приличным писателем, ты будешь приличным актером и ты будешь очень приличным ученым.

- Творчество – это вызов?

- Ну, в какой-то мере – да, конечно. Это вызов себе: «А я могу?!».

- В данном случае можно ли сказать, что это вызов Богу?

- Для меня – нет. Для меня то, что происходит, в принципе, это Бог дает силы. Не вопреки, а благодаря. Это надо зачем-то, все надо: и болезни надо, и личные неурядицы надо. Для чего это надо? А вот я говорила, что вообще правильный текст жизни строится только в опыте, только пережив нечто. Вот и все.

- А вы счастливый человек?

- Да, очень!

- А что такое счастье?

- Мой ответ будет звучать очень банально. Счастье – не терять близких и не терять себя.

- Вы можете вспомнить поступок, который открыл вам вас новую?

- Их несколько было в течение жизни. Например, когда я абсолютно меняла все то, что считала собственным предназначением, когда я уходила из филологии в культурологию, например. Когда я (стихи-то я писала всегда) вдруг начала писать прозу. Когда я вышла замуж за человека, которого почти не знала. Все знакомство с ним у нас было – несколько встреч. Мы жили в разных городах, он жил на Украине, и я через два месяца вот таких встреч и телефонных звонков, в общем-то, совершенно изменила собственную жизнь, а у меня была уже очень устойчивая собственная жизнь. Уехала к нему в другой город, в другую республику. Мы живем вместе 23 года.

Любое событие, когда я переставала бояться, что не выйдет, когда я переставала думать о том, что подумают люди. Когда я, например, в один день поняла, что я больше никогда не буду писать песен и начала писать прозу. И я закрыла от себя эту тему. Я писала песни всю свою жизнь. До 30 лет, сколько себя помню, с детства я пела, пела, пела, сочиняла какие-то слова. Это было очень трудно, но я поняла, что моя эпоха ушла, начинается новая и я должна начать ее в себе, я не должна держаться за то, что кончилось.

Ну, бывали и менее значимые события, когда я заставляла себя похудеть на 30 кг. Это тоже  было серьезно.

Я не знаю, какой самый творческий поступок, самый творческий поступок – это, наверно, когда я сажусь за компьютер с трепетом в руках. Я очень боюсь этого белого пространства на экране, очень боюсь, когда я сажусь и начинаю писать что-то новое. Это очень страшно. Каждый раз.

И еще есть очень страшный поступок, который происходит каждый год. Студенты многие меня побаиваются, я об этом знаю, мне это неприятно, но это так. Но если бы они  знали, как мне страшно приходить в аудиторию в первый раз, как я обязательно перед этим молюсь.

Самое страшное, что сейчас приходиться делать – это отпускать от себя дочь. Она взрослая, я должна ее отпустить. Я очень тревожная мать, я не должна на нее давить, я не должна на ней висеть, я не должна взывать к ее сочувствию – «пожалей меня, я не сплю, я волнуюсь». Я должна привыкнуть, что она за себя отвечает уже сама. Это поступок, перед которым я стою сейчас.


Беседовала Екатерина Сушкевич, автор и ведущая программы «Город женщин» на радио «Культура», 102, 9 FM
   
Фото Егора Войнова


обсудить на форуме
(Голосов: 3, Рейтинг: 3.6666666666667)
оцените статью

Не указан форум для отзывов.