Екатерина Сумарева

28.02.2012 00:00

Талантливая художница и педагог. Известна своими интеллектуальными и одновременно импрессионистичными пейзажами, о которых говорит просто: "Я пишу настроения".

Екатерина Сумарева






Послушать интервью с Екатериной Сумаревой:




– Катя, познакомь, пожалуйста, со своим домом. Это, я так понимаю, твоя комната.

– Да, это моя и моей дочери. Мы здесь вместе с ней обитаем. Это полностью мой интерьер, мной созданный. Я им очень горжусь, и моя дочь очень гордится.

– Она тоже принимала участие?

– Нет, она только видела стадии разные. Когда одна стена серо-буро-малиновая, вторая еще непонятно что. Но ей уже нравилось. «О! Какой ремонт!» – она говорила. Следующий этап был, когда одна стена была красная. «О! Какой ремонт! Какая стена!» И вот, каждое утро она просыпается, видит эту стену и говорит: «О! Какая красивая стена!» Я рискнула и выбрала красный.

Комната Екатерины Сумаревой

– Почему красный?

– Я его увидела и просто была покорена. Хотя я шла совершенно за другим тоном, за другим цветом. Но вот он меня покорил, я его купила и долго еще не могла никак нанести на стену. Все-таки какое-то противоборство было. Потом, наша вся жизнь – преодоление страха немножко. Ну вот, я это сделала и очень довольна: придает силы красный цвет. Он немножко будоражит. Меня все отговаривали: «Как ты будешь жить в этом цвете?». И так далее… «Устанешь психологически. И ребенок у тебя. Ребенок!» – говорили мне. Но, тем не менее, я и моя дочь чувствуем себя активными, бодрыми и такими вот… творческими в этом цвете.

– Слушай, а как думаешь, этот цвет на картины перейдет?

– Ну, нет, в этом я сомневаюсь, хотя у меня, честно говоря, есть такая мечта: написать красную картину, например. Но все-таки, даже если я начинаю красную картину, на охрах построенную, почему-то она в конце концов превращается в такую серебристую, голубоватую.

2009  Borderline State 150cm x 120cm oil on canvas.jpg

– А вот почему холодные цвета? Ты сама холодная?

– Нет, я теплая. Но для меня синий, голубой – весь холодный спектр – и черный также… Они для меня – цвета, символизирующие какое-то осмысление, какую-то мысль, какую-то философию. Хотя, с другой стороны – вода. Я люблю воду. Для меня она – источник вдохновения, можно сказать. Потом, душа у меня ассоциируется с этими цветами. И многие настроения ассоциируются. Многие настроения мне важные, с которыми я могу творить, у меня ассоциируются с этим. Потому что, собственно, я и пишу настроения. Я пишу себя – автопортреты такие внутренние. Так что, скорее всего, я холодная. Как видите, проанализировав, мы решили.

Магнетызм 100х150 палей   2009.JPG

Вообще, здесь просто собрание теплых и близких мне предметов, потому что ненужные и неважные предметы я не держу. Они меня раздражают. Они занимают мое жизненное пространство. Почему я должна с ними жить? Они занимают какой-то метр квадратный, а они здесь совершенно не важны и не нужны. Поэтому я отвоевываю у вещей пространство жизненное, хотя тяжело все-таки. Потому что быт. Потому что ребенок. И вообще человек разрушает интерьер. Такая вот у нас борьба с этими предметами. Все предметы мне дороги.

Вот мой новый ковер, например. Такой круглый… Можно ли сказать, что это цвет шампань? Я его люблю, потому что его любит очень моя дочь. Она, как только просыпается, сразу ныряет в него, нежится. Иногда она может там и спать. Когда мне плохо, я могу плакать на этом ковре. Этот ковер – центр нашей жизни… Вы решили попробовать, хорош и он так, как я о нем говорю? Ну, что скажешь, хорош?

– Хорош.

– У меня всегда был интерьер, в котором я хотела бы жить. Сейчас я решила его поменять: моя дочь растет, развивается, и я хочу, чтобы она была мобильная. Я стараюсь ей показывать много разных ракурсов: и на жизнь, и на интерьер, и на занятия. Как можно вдруг изменить свою комнату, жить уже в другой комнате и совершенно не чувствовать дискомфорта. Мне кажется, в современном мире это очень важно, поэтому я так уже ее начинаю готовить. Вожу ее в разные места. Совершенно разные и по интерьерам, и по настроениям, и по звуковым каким-то характеристикам, цветовым.

– Что сначала меняется? Сначала меняешься ты, а потом интерьер? Или сначала меняется интерьер, а ты вслед за ним?

– Я не меняюсь, я, может быть, эволюционирую. Потому что революций у меня и в характере, и в моем образе никогда не было. Все как-то плавно одно в другое перетекает. Влияет, конечно, среда. Люди, которые вокруг меня. Может быть, новые люди, которых я встречаю, также меняют меня. Но это все натурально, потому что ненужных людей также я стараюсь не подпускать близко. Мы с тобой разговариваем, это опять-таки, знак того, что у нас с тобой какой-то контакт произошел. Внутренний, может быть. Я не очень часто открываюсь даже близким друзьям.

Изначально я росла в среде, где все художники, где все пишут. У всех мастерские. Постоянно мы были на выставках, на каких-то открытиях. Вокруг художники. К нам приходили люди, говорили опять же об искусстве. То есть, это было неизбежно. У меня даже не стояло выбора, кем я, собственно, буду. Я, практически, знала только одну профессию: можно быть только художником. Хотя я занималась у мамы в театральном кружке и могла бы быть, наверно, и актрисой. Но мама повела такую политику – именно она ведет политику в нашей семье, – и я пошла в искусство.

– Политику воспитывать детей?

– Политику управлять семьей, можно так сказать. Она такая сильная женщина, но также и очень мягкая. И она не навязывает никогда свое какое-то мнение, но как-то подводит грамотно. Сейчас конечно – я самостоятельный человек. Но когда мне было 10 лет, когда надо было поступать в художественную школу… Я рисовала всегда. В студии – изостудии моего отца. Для меня это было натурально. А тут надо было переходить на какие-то профессиональные рельсы.

И вот, это был сложный такой момент, когда вдруг начались натюрморты, началась перспектива, начались законы. И тут вдруг я поменяла школу и, опять же, этой мобильности, наверное, мне немножко не хватило. И поэтому первое время мне было очень тяжело: я никому не говорила об этом. Я даже маме не говорила, что мне трудно и мне было до слез как-то обидно почему-то. Хотя и получалось, но все равно какой-то дискомфорт был. А потом я поняла, что всю эту науку можно как-то преломлять через себя. Потому что, если руководствоваться только буквой закона, можно остаться неинтересным художником.

Ну, отец, конечно, он был авторитетом. Что касается живописи классической – у нас школа классическая, академическая. Он в этой школе как рыба в воде. Но он также воспринимает современное искусство и не ограничивал нас Левитаном, Шишкиным, Репиным, Серовым и так далее. Поэтому мы знали и Магритта, мы знали и Дали и многих других художников. Все-таки, важно в подростковом возрасте знать много, не только что-то одно.

Книги…Авторитет отца? Авторитет отца – пусть будет так даже. Но эта опека меня всегда немножко напрягала. Авторитеты меня всегда немножко… пугали?.. Нет, не пугали, скорее, мешали. И в академии также принято слушать своих педагогов и делать так, как тебе посоветовали. Так я, например, испортила одну картину, послушав одного важного педагога. Теперь до сих пор жалею об этом. Но уже некоторое время, как я вырвалась из-под этой опеки, из-под этих авторитетов и чувствую себя свободно, хорошо.





Творчество для меня – это натуральный какой-то, естественный процесс. Чуть ли не физиологическая потребность. В некоторых моментах я, может быть, ленюсь… Нет – о лени тут не скажешь, просто, помимо искусства, у меня очень много других обликов. Я не только художник, я и мать, я и педагог, я и дочь, я и друг, я и… и… и так далее. Поэтому, конечно, у меня есть время на творчество и это время для меня очень ценно. Нет такого, чтоб я шла, как на работу, в мастерскую. Я, конечно, мечтаю быть свободным художником и заняться только этим, опустив какие-то из моих социальных лиц. Но, тем не менее, расставляет сама жизнь такие моменты. Иногда я согласна, иногда я борюсь, и тогда что-то уходит. Ребенок, кстати очень мне помогает смотреть на мир.

Я заметила, что не все меня так, как в юности, в подростковом возрасте, возбужденно восхищает. Прошел вот этот кайф от музыки, такой, который тебя захватывает полностью, и ты чувствуешь, что ты счастлив и так далее. Такой вдруг момент прошел, и я начала это осознавать, и мне немножко грустно стало. Но с появлением дочери, я стала смотреть на мир ее глазами. Я никогда не любила гулять просто по парку. Потому что ритм жизни, потому что мне надо много успеть. Мне надо туда, туда вернуться. Еще что-то сделать. Потом опять вернуться в другое место и так далее… А тут просто пройтись по парку: по осеннему, летнему, весеннему, зимнему… Для меня это такое наслаждение. Именно в этот момент я ловлю это острое ощущение счастья.

Марийка мне дарит такие моменты. Любимый мужчина мне дарит такие моменты. Я также начинаю смотреть его глазами на этот мир. Это очень важно, что он совершенно из другой среды. Многое я узнала, узнаю и преломляю, может быть, в другом уже измерении, ракурсе.

2009  Panorama of the Year  40x160 oil canvas.jpg

– А он как относится?

– Относится к моему творчеству? Гордится. И уважает мое творчество очень. Ценит. У него очень хороший вкус, поэтому я ему доверяю. Я ему верю, что я хороший художник. Собственно, даже картина, которая висит на стене, – я ее сделала. Я даже расписалась. Я думала, что она закончена. Он мне подсказал что-то… И потом я увидела, что действительно нужно что-то сделать. Я знаю даже, что сделать. Она специально висит у меня на этой контрастной стене, чтобы будоражить меня и я думала: что же сделать? Это такая символическая у меня картина. Не закончив ее, я знаю, как она называется. Она называется «Притяжение». Или по-другому, может быть, – «Магнетизм». Это о том самом магнетизме. Но тут будет еще более трагическая ситуация.

– Добавить трагизма – это в духе женщины?

– Это житейское такое вот. Привнести жизнь, понимаете… Очень люблю писать под таким допингом счастья. И также очень хорошо пишется, когда очень грустно. Очень грустно тоже хорошо. И даже в нейтральном каком-то состоянии я художник. Я еду в мастерскую. Так положено. Так принято. И тогда, когда я уже вхожу в работу, приходят все те же какие-то состояния – счастья или несчастья, какой-то грусти, может быть. Я не скажу, что они вызываются искусственно. Они приходят натурально, и тогда, опять же, они где-то во мне. И счастье, и грусть, и дождь, и солнце – все это там и все оттуда выходит и выливается на холст, можно сказать.

– В твоем творчестве больше страсти или больше ума или больше чего-то другого?

– Страсти. А если говорить об уме, я училась чуть ли не всю свою жизнь в художественных школах, академиях, студиях и прочее. Поэтому все это уже заложено. Теперь осталось освободиться от этого. Ну, и показать свое истинное лицо.

2011, Self-reflection, 150cm x 100cm, oil on canvas..jpg

– Слушай, а стоит учиться, чтобы освобождаться? Может быть, просто от себя идти?

– Нет. Я все-таки люблю профессиональных художников. Чтобы от чего-то отказываться, надо в чем-то разбираться. Не так, чтобы переступать просто – нужна база. И наша школа академическая, хоть и много в ней минусов, все-таки дает эту базу. Потом, если ты от нее отрекаешься, все равно остается что-то главное, фундаментальное, незыблемое. Есть какие-то законы формальной композиции, цветоведения, гармонии форм и прочее, которые незыблемы. Можно, конечно, отвергать эстетику, можно все делать из мяса какого-нибудь разлагающегося и так далее… Но я все-таки делаю эстетическое искусство. Есть свое, конечно, рациональное зерно, чтобы как-то опускать все эти знания и высвобождать свой дух, чистую эмоцию. В этом смысле, я, конечно, боготворю искусство моей дочери. Потому что она великолепный экспрессионист. Я могу даже продемонстрировать ее картины. 

Творчество дочери 5-ти лет

И она пишет, я ей даю краски, я ей выдавливаю на палитру, она видит все это богатство: это ей, это можно. Все эти кисти профессиональные. Мы обычно идем в мастерскую. Она одета, конечно, не в праздничный наряд. Она может вымазаться вся. Это очень также приподнимает ей настроение, и видно такое… голое творчество. Такое откровенное – она переносит себя на этот холст. У нее нет этого академического образования. Но так, наверное, нельзя работать всегда, всю свою жизнь. Человек все-таки эволюционирует. Когда-то придет момент, когда он скажет: «а теперь я нарисую человечка», например.

Рисунок дочери 5-ти лет

Дети рисуют очень свободно, откровенно. Я говорила, что какая-то ломка у меня была, когда начались эти знания. И ребенок закрывается, как устрица, в раковине своей. И уже нет той свободы. И тут надо опять вытянуть из этого ребенка творчество. Я как педагог уже говорю, потому что я преподаю еще в художественной школе. Я вижу это все. Я опять смотрю на этих детей и вспоминаю себя, как мне тогда было тяжело. И теперь, может быть, я кому-то помогу.

Творчество безгранично. Но в нашем XXI веке очень важно найти время для творчества. Не распыляться, может быть, на ненужные какие-то проекты. Я теперь уже делаю отбор. Я была на очень многих пленэрах. Это отбирает очень много сил, энергии. Времени, когда ты мог лицом к лицу с холстом быть и получать ту самую сокровенную эмоцию. И отдавать ее, опять же. Это важнее для меня, чем какие-то пленэры…

Нет, деньги не ограничивают творчество. Единственное, если ты не успеешь в продаже своих картин, тогда тебе приходится зарабатывать где-то в другом месте: опять же, ты тратишь время. А деньги… Я думаю, деньги и творчество – это две совершенно разные вещи. Они не связаны. И я очень благодарна самой себе, потому что я не ставлю самоцелью сделать такой результат, который можно повесить на стену и чтобы в галерее его обязательно купили.

У меня был период, когда так складывались жизненные обстоятельства, что я решила делать картины на салон. Букеты какие-то, пейзажи такие… Это недолго, слава Богу, продлилось, поскольку мне стало противно просто. Поэтому я все забрала. Поэтому у меня есть такая полочка, где лежит все вот это, что я тогда делала. Пусть оно там будет – все грамотное и все хорошо сделанное. Но только там нет жизни. Там нет той меня, которую я хотела бы видеть в творчестве. Это не творчество. Это ремесло.

Что такое творчество

Для меня, я уже говорила, это естественный процесс такой. Поэтому даже начиная картину, я очень редко вижу конечные результаты. Для меня это, как жизнь, как волна. Неизвестно, обо что она разобьется. Неизвестно. Во что она превратится, выльется. Поэтому такой более свободный подход к этому. Сама композиция – она формируется в процессе. То есть, это своего рода какой-то космос, рождение жизни. Бурный процесс, из которого вдруг начинает формироваться новая жизнь, новая эмоция, новая картина.

Но для меня это какая-то терапия. Чтобы не перегружать себя какими-то эмоциями, я эти эмоции по коробочкам раскладываю. Холсты пишу – может быть так. Иногда наоборот – картина вызывает во мне эмоции противоположные. Допустим, мне грустно и я буду потом счастлива. Вот то самое щемящее чувство счастья приходит ко мне, когда я пишу, и мне нравится, и я чувствую, что получается, и как будто я даже просто проводник чего-то. Это очень важно. Такое вот бывает. Эти моменты – они редкие, но это действительно очень важно и очень заряжает.

– Вот ты уже не один раз говоришь, что творчество тебе дает счастье. Можно ли сказать, что творчество – это счастье? А счастье – это творчество?

– Я думаю, что это равновесие. Равновесие, какой-то баланс жизненный. Когда очень долго я не бываю в мастерской, я становлюсь матерью стопроцентной такой… Мне становится больно как-то внутри, дискомфортно. Я понимаю, что мой ребенок получает стопроцентную мать. Мы ходим на концерты, в театры, ходим по паркам, катаемся на каруселях и так далее, и так далее. Но какой-то этап наступает, когда я это делаю так уже… не бодро. Как бы заставляя даже себя. И тогда мне надо уйти в мастерскую, потому что моя дочь также гордится мной. Она гордится выставками, гордится картинами, комплименты делает также.

2010 Parallelism, 130cm x 150c, oil on canvas.jpg

– Покажи рисунки дочери.

– Дочери? Ну вот то, что она сделала, это было вообще криминально. Мне некуда было ее деть, и я взяла ее на работу. И она устроила мастер-класс для всех моих учеников. Там были четырнадцатилетние мальчики и девочки. Они стояли сзади и балдели просто. Ну, они параллельно работали, я им какие-то ЦУ давала. Моя дочь сидела рядом, писала свои шедевры. Один мальчик там робко писал какой-то кувшин. Я говорю: «Ты что, его боишься?». Он говорит: «Я боюсь кувшинов». Я говорю: «Марийка, ты боишься кувшина?» – «Хм! Нет, я не боюсь ничего!» – «Смотрите… красота какая… И то, как она лихо…». Я просто приводила ее в пример вот этим взрослым уже почти что художникам. Что не надо бояться красок, не надо бояться листа белого.

– Как ты думаешь, почему взрослые боятся? А ты боялась?

– И я боялась. Да. Когда именно процесс обучения, процесс сомнения какого-то… Потом, конечно, после сотен кувшинов и перспектив все это просто, все это уже не страшно. Но, все-таки, надо переходить на новые этапы. Или возвращаться. Я не знаю. Тут или возвращение, собственно, к самому себе, к такому вот, как Марийка. Или преодоление всех этих академических терминов и выход на какой-то новый уровень. Но все-таки 30-летний художник, если начнет писать такие вот абстрактные вещи, он все равно туда закладывает самого себя и все знание, которое он имеет. Даже если он от него отрекается, все равно там чувствуется и гармония цвета, и форма, если она присутствует, композиция.

– А вот ты бы хотела, чтобы твоя дочь была художником?

– Да. Я хочу, чтобы она была самым лучшим художником. Чтобы она переплюнула всех нас. Я, например, не ставлю самоцелью переплюнуть отца, потому что мы в разных параллелях находимся по своему творчеству, по знаковости этого творчества. Пусть она займет свою нишу. Она сделает свой выбор. Я не буду насильно куда-то толкать ее, я просто пытаюсь ей показать мир и варианты всяких разных целей. Сейчас она занимается у меня гимнастикой. Хочу, чтобы она занималась танцем. Искусством она занимается прямо с пеленок. То есть, я хочу показать ей разнообразие выбора. А свой выбор она сделает сама.

Идя в мастерскую, начиная холст, я не делаю его ради галереи, ради зрителя, извините. Я делаю его для себя. Я делаю, потому что это необходимо мне. Потому что есть такая потребность. А дальше, когда работа готова, она отстоялась, как хорошее вино, тогда я уже хочу показать ее. Показывать свое творчество – это также необходимо. И также это эмоционально очень тяжело. Все-таки, ты показываешь свой внутренний мир. Ты как бы себя выворачиваешь наизнанку, и все могут прийти и посмотреть на тебя. Это какой-то эксгибиционизм такой. И для меня это, особенно в таких масштабах, когда это профессиональная выставка, очень тяжело.

На стенах висят твои эмоции, твои переживания, твои счастливые моменты, твои трагические моменты. Это даже как-то… странно. Для меня это даже как-то сюрреалистично. Но после этого – для меня это может быть, как наркотик какой-то. Все-таки, это необходимо, чтобы люди видели. Они, конечно же, не прочитают ту эмоцию в стопроцентном эквиваленте, как я закладываю ее. Собственно, это такой диалог со зрителем. Когда зрители через себя это преломят, через свой опыт, через свои эмоции, получится новый результат. И вот уже полгода прошло, и хочется опять. Такая ломка начинается.

В детстве параллельно с изостудией у отца я занималась у мамы в театральном кружке. Там я играла ведущие роли. Конечно же – мама режиссер. Я играла самых главных лис, котов… Нет, котов нет – кошек и прочую живность. Поэтому я чувствовала себя актрисой. Но у меня почему-то не зародилось такой идеи, что можно быть актрисой. Это странно, может быть.

– Ну, актрисой ты себя иногда чувствуешь или нет?

– Да. Приходится. Сейчас, например. Собственно, вся наша жизнь – театр. Я считаю, что я играю свои роли натурально. Если я мать, то я не играю в мать. Я действительно мать. В художника, вообще, как можно играть? Конечно, можно всем видом своим показывать, что ты художник. Для меня это другое. Это интимное. У меня творчество – это потребность. Это неизбежность.

Родить ребенка – это был ответственный и самый главный мой поступок. Ну, в общем-то, она вьет из меня веревки. Но я ей позволяю это. В разумных, конечно, пределах. Все делаю, чтобы она росла свободной личностью. Без комплексов. С выбором. Чтобы у нее было образование, чтобы она многое умела, например. Может, рано об этом… Хотя, никогда не рано об этом говорить: чтобы она была сильной женщиной.

– Ты для нее примером быть стараешься?

– Да. И она подражает мне. Я думаю, даже то, что она рисует. Я никогда не писала при ней. Вообще, стараюсь уходить, не могу писать, когда кто-то присутствует. Поэтому для меня и в академии была такая проблема, потому что там стояло 10 человек на одном пятачке. И когда все вокруг, меня это сковывало. Я работаю только наедине сама с собой и холстом. Но, тем не менее, она знает, куда я хожу. Она в мастерскую очень любит ходить. Для нее это, как поход в храм такой своеобразный. Она чувствует трепет. И вещи, которые там стоят – мольберты, холсты, картины… Она: «Мама! Мама, это твои картины?!»

Она требует, чтобы я ей красила ногти. Потому что у мамы всегда ногти покрашены, они всегда яркие, и ей тоже этого хочется. Я ей позволила. На свою выставку я ей накрасила ногти, она очень гордилась этим. Она любит мои духи. Она любит на них смотреть: баночки все такие интересные, красивые, разные. И запахи. Платье для нее тоже уже имеет значение, потому что утром она одевается в садик и может сказать мне: «Я это не буду одевать». Приходится тогда ее или упрашивать или давать альтернативу. Это, конечно, уже не очень хорошо, потому что ей всего три года. Что будет дальше? Я думаю, она будет все знать, как надо быть женщиной.

Надо быть искренней. И надо общаться с теми людьми, которые действительно тебе близки, и делать все естественно. Потому что, если ты общаешься с ребенком, то твою неестественность он раскусит. Марийка чувствует мои настроения. С мужчиной тоже надо все-таки искренней быть. Просто надо выбирать такого мужчину, с которым ты можешь быть искренней. Позволить себе и слабость, и силу. Ну, это нужен «тот самый мужчина», просто.

Хобби

Я танцевать люблю, но для этого мне нужно настроение определенное. Петь? Я пела Марийке целый год колыбельные. Иногда я люблю ей и сейчас спеть, правда она уже не очень любит колыбельные. Это были белорусские колыбельные. Народные. Своим хобби я могу назвать изучение языков.

Я изучаю языки. Может быть, у меня нет таланта к этому, но я их изучаю много-много лет. Английский, итальянский… Польский я уже прекратила изучать, я уже остановилась на этом уровне, на котором могу объясниться и развить какие-то темы определенные. Итальянский – я его учила, и у меня даже корочка есть, что я могу преподавать итальянский. Но я его учила, даже не зная, зачем. Потом, оказалось, все нужно было. И я получила стипендию и стажировалась в Италии в Академии искусств. Английский просто необходим. Но вот английский учу всю свою жизнь и как-то никак не выучу. Сейчас начала учить также еще и немецкий. Потому что, я решила все-таки: если какой-то «свежий» язык взять с хорошей методикой от самого нуля, можно выучить. Как я итальянский, например, выучила. С нуля и просто систематически занимаясь.

– Дочка учит языки?

– Нет пока, но я хочу. Очень хочется, чтобы она говорила по-белорусски. Есть люди, с которыми я говорю по-белорусски, и я стараюсь, чтобы Марийка в этот момент была со мной, с этими людьми, чтобы она слышала. Иногда говорю с ней по-белорусски. Чтобы она осознавала, что это, все-таки, ее язык.

Мечтаю сохранить баланс внутренний. Потому что иногда он покачивается. Поэтому хочется, чтобы всегда был баланс внутренний: равновесие, согласие с самой собой и с окружающими. Ну, много всего хочется. Много. Много. Не буду перечислять. И будем стремиться к этому.

Беседовала Екатерина Сушкевич, программа «Город женщин» на радио «Культура», 102, 9 FM (2010 год).

Портретное фото Егора Войнова

обсудить на форуме
(Голосов: 6, Рейтинг: 5)
оцените статью

Не указан форум для отзывов.