Дарья Мороз

08.12.2011 00:00

Одна из ведущих белорусских пианисток, лауреат международных конкурсов. Дарья участвует в различных музыкальных проектах, преподает в Белорусской академии музыки.

Дарья Мороз







Послушать интервью с Дарьей Мороз:





– Давай начнем с твоего дома: очень много книг.

– Это только, что открыто. А вот это все тоже книги. Ну, во-первых, их очень много было уже до моего появления. А потом – это количество информации, которое нужно для меня. И я очень люблю живые книги. Я почти не воспринимаю информацию ни в каком другом виде. Я не люблю электронные книги, люблю, чтобы можно было потрогать страничку, посмотреть на нее, понюхать. С ней пообниматься. И запах. Книжный запах. Это другое, это такая же разница, как в ощущении качества записи на виниле и на СD. Разница точно такая же. Ну и книги – это энергетика. Сейчас я уже меньше читаю, на самом деле. У меня просто не бывает времени. Ну, как научили в три года – мне понравилось, я и читаю. С тех пор читаю, никак оторваться не могут.

– Почему музыка?

– Если бы не моя тетя, ничего бы этого не было. Это человек, который в меня поверил – первый самый. И на каком-то совершенно седьмом чувстве Алла Алексеевна поняла, что мне нужен выход на сцену. В любом качестве. Вообще, в принципе, в любом. Она мне всегда говорила: «Хорошо. Хочешь в актрисы? Идем в актрисы. Хочешь в режиссеры? Идем в режиссеры? Хочешь танцевать? Идем танцевать». Она понимала, что просто нужен выход. Но при этом еще случилось так, что началась музыка. Случилась музыка. И она в меня верила больше всех. Верила даже тогда, когда не верила я. И когда не верил никто. И вот на ее вере, собственно, все и происходило. А потом уже поверила я сама, потом появились совершенно другие педагоги, еще кто-то. И потом моя тетушка, когда у меня моя жизнь началась в аврале, она периодически только говорила: «Боже мой! Как ты это успеешь?» Я говорю: «Вот, ты в меня не веришь?». Чувствую сейчас себя нехорошо по этому поводу, потому что если бы не она, ничего бы не было.

– И вот у тебя на полке замечательная книжка стоит – «Музыка как судьба»? Музыка – это судьба?

– Ну, вообще, получилось, что да. Потому что, при учете того, что это было все с детства, с самого-самого раннего. А порекомендовал врач, потому я родилась с очень плохими руками – с проблемными. И в качестве тренажера попробовали ребенка отдать поиграть на пианино. Я бы сейчас хотела увидеть этого врача. Просто посмотреть ему в глаза и сказать «Большое спасибо!».

Пианистка Дарья Мороз

Но это была естественная среда какая-то. Я человек очень ленивый. Мне очень лень что-то менять в жизни. Именно здесь это был очень большой плюс, потому что я – как кошка. Я большой консерватор. Вот у меня в жизни есть мой инструмент. У меня есть музыка. Я бью вот эту вот точку. И когда я пыталась несколько раз что-то поменять, я понимала, что мне не настолько интересно. Потому что в музыке сошлись все точки соприкосновения всех видов искусств: я имею выход на сцену, я имею исполнительство и я могу высказаться. И я сама для себя являюсь режиссером. Это такой синтетический, на самом деле, вид искусства.

– Если бы ты не стала музыкантом?

– Я точно знаю, что я была бы очень хорошим продавцом. Я торгуюсь феноменально совершенно. До пятого класса я училась в специальной английской школе. Я ходила к инязу, смотрела на его стены и думала, как я там буду учиться. Представляла свой кабинетик, набитый книжечками, и как я там сижу и перевожу книжки. Вот это мне было бы очень близко. Какая-то вот такая гуманитарная работа. Наверное, какая-нибудь работа с текстом. Какая-нибудь филология, не знаю. Наверняка, я попыталась бы то, что я хочу еще попробовать вот сейчас – журналистика. Наверняка, я попыталась это поделать. И мне кажется, у меня бы получилось. Если бы я точно также целенаправленно все долбала, как я, собственно, занималась на рояле.

Вот эти вот врачебные слова и положенная потом в достаточно большом количестве лет жизнь моей тети, они настолько определили бытие и сознание, что это также естественно, как дышать. То, что я играла на рояле, и то, что я этим занималась, занимаюсь и буду заниматься – это точно так же естественно, как дышать. Я не задумываюсь уже ни о чем другом.

– Ты сказала, что ты человек ленивый.

– Но я-то знаю о себе, что я ленивый человек. Сначала надо мной вставала моя тетя. Потом я сама начала вставать, когда я поняла, что это имеет результат и когда я поняла, что мне это интересно. Когда пришел такой возраст, тогда включился и какой-то азарт чисто спортивный: смогу – не смогу. Когда от меня начал еще кто-то зависеть в том, смогу я это или не смогу сделать. Вот тогда уже конечно, я сама начала. А потому что изначально, знаете, кто-то из моих педагогов, может быть, кто-то из великих, честно говоря, просто не скажу, он говорил: «Не бывает талантливых детей. Бывают умные родители. А талантливые дети появляются потом. Уже очень сильно после того, как они перестают быть детьми». Вундеркинды бывают, но их, конечно, единицы. Но это тоже, прежде всего, очень талантливые родители. Если бы не моя тетя, понятно, ничего бы этого не было. Она стояла и говорила о том, что нужно. И «из-под палки» все и происходило. А безумная любовь к предмету пришла исключительно потом, уже лет в 15.

– А вот ты несколько раз говорила, что тебе необходим выход на сцену. Почему? Можешь объяснить?

– Нет. Честно. Это склад характера, наверное. Когда это начало происходить, когда я начала выходить на сцену, я не думала о том, что я встречаюсь глазами с сотней человек. Я только совсем недавно начала смотреть в эти глаза людей в зале. Тетушка мне рассказала про Станиславского, про «четвертую стену». Я сидела на сцене и выстраивала по кирпичику бетонную, нормальную стеночку. Ребеночек сидел, строил. Пока она не доходила да середины, я играть не начинала. Но это был способ высказаться, потому что темперамент всегда был, который есть на самом деле. И даже при учете «тихости», «домашности» и «зачитанности» все равно темперамент этот вылезал. Это был именно какой-то эмоциональный выход.

Я первый раз себя почувствовала красивой на сцене. Вот когда мне было лет 16, и это тот самый возраст, когда человек – «гадкий утенок». И я на сцене себя чувствовала красивой. Я чувствовала себя правильной, такой, какая я должна быть. Вот какой-то настоящей. Потом только оттуда это понимание себя – оно в жизнь пришло. И сейчас я уже могу сказать, что это понимание себя на сцене и себя в жизни – просто ощущение собственного тела – они сравнялись. Раньше только на сцене было ощущение, что я живой, свободный, думающий, красивый человек. Потом это пришло в жизнь. Сейчас я себя чувствую совершенно одинаково. И на сцене, и в жизни. Совершенно, абсолютно, нет разницы. Я такая, какая я есть.

Очень я не люблю слово «творчество». В каком-то из философских словарей применительно к малым жизненным формам слово «творчество» применяется как приспособление к жизни. Буквально. То есть амеба тоже творит. Она приспосабливается к жизни.

– А ты не согласна?

– Согласна, абсолютно.

– И, может быть, на сцене ты таким образом приспосабливаешься к жизни?

– Я не знаю. Я там хлорофилл? Цвет меняю, пытаюсь слиться со стеночкой? Нет.

Скорее, вся остальная моя жизнь приспосабливается под то, что я делаю. Вот, наверное, скорее, так. И для этого очень важно, чтоб тебя понимала семья, потому что иногда ты приходишь, и тебе просто не хочется ни с кем разговаривать. Бывает такое. Потому что ты устаешь очень сильно, это большой эмоциональный выход. И если семья это понимает, это чудесно. Вот у меня все, что только можно, подогнано под то, чем я занимаюсь. Да, при этом я строгаю салатики, варю супчики, я что-то убираю, загружаю стиральную машину, встречаюсь с друзьями. Да, безусловно. Но все равно у меня в голове происходит процесс какого-то анализа, другого совершенно. Я не думаю о том, что я сейчас положу в салатик. Я в салатик кладу «на автомате». Я не знаю, может быть, это какая-то издержка. Но я сейчас поняла реально, что все вертится именно вокруг этого. Да, наверное, это образ жизни. И при этом, это еще… Есть такое пафосное слово, но оно, наверное, подходит. Это служение.

– Чему?

– Музыке. Это служение. Нет, безусловно, у меня где-то там раз в месяц-полтора случается день лежания на диване, просмотра телеканала MTV. Просто, чтобы выключиться, когда идет клиповая череда. Или посмотреть мой любимый «Секс в большом городе». Тоже сесть и посмотреть несколько сезонов подряд, чтобы выключить мозг. Или уехать там дня на два, на три. Желательно, одной. Просто смотреть на воду. Надо выключаться, конечно. Иначе нет подпитки. У каждого своя степень подпитки. У каждого есть свои способы: кто-то плавает, кто-то бегает, кто-то спит, кто-то телевизор смотрит. Домой я прихожу уставшая. Прежде всего, если у меня случаются еще репетиции после концерта. Я должна прийти, приготовить ужин. Иногда бывает даже такое, поэтому со всех сторон мне облегчают жизнь, и мне очень помогает моя семья. Если семья мудрая и получилась, помощь, безусловно, от этого идет. Я знаю точно, что все мои молодые люди, они до какого-то момента определялись тем: могу совместить – не могу совместить. Как только начинало мешать, все сразу заканчивалось. Мне скучно просто становилось. Это моя проблема – была на тот момент. Потом появился человек, с которым удалось совместить все. Наверное, пришло время. Когда было 18, 19, 20, я говорила, что «Ах, как же, вот жизнь проходит мимо, и никакой личной жизни!». А надо было заработать просто эту личную жизнь, право на нее. Надо было отдать, как в монастыре, несколько лет тому, чем ты занимаешься, профессии. А потом приходит право на получение этого вот счастья. Но у меня нет детей пока. И я не могу ни о чем говорить до конца. Потому что, когда появится ребенок, конечно же, мне придется очень много перекраивать в своей жизни.

Для меня лучший релакс – это сесть на каком-нибудь бульваре на лавочку и толпу рассматривать.

Смотреть за ледоходом.

Ну, за ледоходом… Его главное – слушать. За ним главное – не наблюдать, а слушать.






– Ты, наверное, часто ездишь все время? Куда? Насколько часто?

– Когда я последний раз была дома, ты это хочешь узнать?

– Сколько времени ты проводишь дома?

– Очень мало. Я прихожу очень поздно, ухожу очень рано. При этом полгода из года, чаще всего, меня не бывает. Ну, месяцев пять меня точно не бывает. Причем, это какие-то мелкие поездки, какие-то крупные поездки – это все вместе. Но факт тот, что периодически мне очень хочется, чтобы я спала дома на кровати и подо мной в этот момент ничего не ехало. Или еще – это главное определение – вспомнить, какого цвета кафель на кухне. Это самое печальное определение, когда я понимаю, что все. Край. Я хочу домой... Какого цвета кафель на кухне?

Деньги… Деньги – это свобода передвижения. Это новые туфли. Новое концертное платье. Это мой холодильник. Это то, как я выгляжу. Это все – деньги. Безусловно, мужчина должен зарабатывать деньги. И хотелось бы, чтобы на самом деле… Я знаю очень большое количество мужчин, которые знают, как это делать и умеют. Но при этом я точно знаю, что буду стараться сохранить за собой какую-то финансовую независимость – мою. Потому что это мое. Потому что, если я хочу пойти и купить себе новое платье, я пойду и куплю его на свои заработанные деньги. И для этого я не буду их просить.

– А это не говорит лишь о неготовности полностью довериться человеку? То есть, подойти попросить на самом деле гораздо сложнее, чем дать?

Да, это факт. Дать гораздо проще, чем попросить. Идеальный вариант, когда их не приходится просить. Когда они просто появляются. И процесс этот такой взаимозаменяющийся. Когда просто дается что-то с двух сторон.

– Слушай, а могут ли деньги служить критерием признания?

– Мне очень нравится одно понятие, мне кажется, уже какое-то эстетическое понятие. Наверное, уже пора писать по этому поводу работу какую-нибудь кому-нибудь умному. Понятие – «я звезда». Когда вот эти все мальчики и девочки вдруг становятся «звездами». Вдруг. Конечно же, там есть какой-то базовый капитал у человека, который рядом, у мамы или у папы. Это все каким-то образом начинает «вылазить». Вот эти, собственно звезды-однодневки. Да понятно, при этом бешеное количество денег, все замечательно. Но это как-то непрофессионально. Это такая немножечко графомания, дилетантство абсолютное.

– То есть, надо выстрадать?

– Да. Если пользоваться этим словом, то да. Надо выстрадать. Ну что, зря, что ли придумали словосочетание «муки творчества?». Это что, писатели придумали, чтобы им было про что писать? Как про любовь, так про муки творчества они придумали. Но это профессия, этому надо учиться. А когда человек учится чему-то серьезному, там без выстраданности не бывает. Абсолютно. Я в этом уверена.

Когда я сейчас встречаю временами на улице людей, которые ко мне подходят, улыбаются и говорят «спасибо», мне становится как-то так гладко внутри в этот момент. Я получаю «обратку», которую я в зал отдаю. Вот она начинает идти на меня. Это просто на каком-то позитивном человеческом уровне. Мне очень нравится.

Я не мечтаю о признании, я об этом никогда не думала. Я мечтаю как можно дольше иметь возможность выходить на сцену. При этом я мечтаю – ну есть же понятие, что лучше уйти со сцены на день раньше, чем на год позже – я мечтаю, чтобы я поняла, когда со мной случится этот день. И хочу, чтобы он случился как можно, как можно позже. Я хочу там находиться. Я хочу вырастить, недавно начав преподавать и получив класс в консерватории, я хочу вырастить умных, профессиональных людей. Я хочу их по-настоящему научить любить музыку. И я хочу, чтобы их было как можно больше. Чтобы количество этих людей росло, росло и росло. Я хочу заниматься тем, чем я занимаюсь. Я хочу делать то, что я умею делать хорошо. При этом из меня периодически начинают выпирать какие-нибудь идеи. Я ими напичкиваю какие-нибудь головы. За это мои друзья некоторые называют меня «почетная муза бывшего Советского Союза». Потому что я начинаю там что-то кому-то объяснять, что вот тебе надо этим заниматься. И вообще, из этого можно что-то придумать. Иногда что-то получается. Но сама я в это ввязываться никоим образом не хочу. Я буду сидеть и со стороны что-нибудь там «генерить» у себя в голове. У меня будет возникать какая-нибудь идея, я буду думать и потом вставлять в голову, которая с ней справится гораздо лучше, чем я. Вот такая, полупроводниковая работа какая-то.

А творчество на самом деле… Я не могу сказать, что я творец. Я не могу сказать, что я занимаюсь творчеством. Я не создаю нового. Интерпретация – то, чем занимаюсь я. Исполнительство – оно, конечно, подразумевает творчество. Но это, мне кажется, гораздо более такая работа, которая сродни работе переводчика. Она более исследовательская. Ты «влазишь» в стиль, ты «влазишь» в психологию человека, который это писал, пытаешься примерить это на себя. Ты пытаешься открыться, ты пытаешься настолько в нем раствориться. Для того, чтобы его замысел донести на сто процентов. Интерпретация – это перевод. Прежде всего, был Шекспир, а потом мы вспоминаем о гениальном Лозинском или о пастернаковском переводе. Потом мы начинаем сравнивать переводы. И, собственно говоря, конечно же, каждый по-своему расставляет ударения в тексте и находит слова-синонимы. И у каждого возникает свое видение стилистики. Но, прежде всего, есть авторский замысел, и есть авторские тексты. И когда ты вот туда уже влезешь по самую макушку. А для этого нужно много сил приложить. Собственно, для этого элементарно нужно прочитать какое-то количество литературы, там найти о человеке, о времени, об эпохе. Желательно еще увидеть что-нибудь своими глазами. Попытаться это сделать руками, как-то донести. Вот это может быть сделано так, а, может, не так. Может быть, еще как-нибудь по-другому.

– То есть, это не творчество?

– Я не знаю. Я настолько, наверное, не люблю это понятие. Оно «замылилось» очень сильно.

– Да, оно «замылилось». Вот взглядом, которому надоело слово «творчество», можешь дать определение? Мы можем его даже не произносить, просто сказать – «это…».

– Это рождение, рост и появление нового. Новой идеи, взятой из воздуха, прочувствованной человеком, развитой им. Это такое же, на самом деле, таинство, как процесс рождения детей, по-моему. Когда человек может сотворить что-то новое. Когда он видит или слышит что-то внутри себя и у него есть дар для того, чтобы это воплотить в жизнь. Один из очень глубоко верующих людей мне объяснял, что у каждого человека есть две цели. Одну он даже очень часто не видит и занимается теми мелкими, которые у него ровно перед глазами, как бы если смотреть вперед. Вот, он решает проблемы по ходу их поступления. Но у него есть еще одна большая цель сверху, ради которой он, собственно, поставлен на землю. И если он когда-нибудь поднимет глаза и попытается понять цель, которая над ним есть, тогда он будет счастлив.

Дарья Мороз на сцене

Я считаю, все-таки, что женщина должна иметь детей. Женщина должна иметь детей, иначе, зачем ее родили женщиной? Она должна либо рожать, либо воспитывать. Женщина – творец. Потому что она может из этого маленького человечка вырастить новое, интересное и то, что, в свою очередь, будет продолжать делать дальше.

Счастье – это ощущение собственной внутренней свободы. Вот когда она совпадает – твоя свобода внутренняя с тобой внешней. Еще, когда вокруг тебя есть люди, тобой любимые и любящие тебя. Ну, по-моему, больше ничего не нужно. Профессия, она конечно, туда входит. А что еще может дать человеку ощущение собственной свободы, как не профессия? Мне кажется, так.

– Кроме музыки – театр, книжки, стихи, фотографии?

– Я снимаю немножечко, но плохо. Бродский, Иосиф Александрович Бродский. Вот 70 лет ему. Устроим в мае большие праздники какие-нибудь по этому поводу. Что-нибудь придумаем. Потому что гений же. Более музыкальных стихов, более музыкального текста я, честно говоря, не знаю. Что бы тебе прочитать?

– Любимое что-нибудь. Я понимаю, что он может быть весь горячо любимый.

– Нет, кстати, не весь. Он отвратительно пишет о любви. В юности особенно он совершенно отвратительно писал о любви. Иосиф Александрович, простите меня пожалуйста… О любви, которую он переживал в тот момент, он писал плохо.

– Может, любовь была счастливая?

– Нет, любовь была несчастная. Но на самом деле Иосиф Александрович, мне кажется, не был расположен писать о любви. Я не буду об этом… Пускай об этом говорят литературоведы. Я, в конце концов, не они. Иосиф Александрович Бродский:

Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это –
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.

Иосиф Александрович Бродский. Вот купила книгу специально – такую маленькую, чтобы во все сумки помещалась. Ношу с собой временами.

Я не знаю, у меня один из талантов, который есть, это просто общение с людьми. Причем, совершенно все равно, с какими. У меня это очень большая проблема: я ужасно люблю разговаривать с людьми на улицах. Я вижу, если человеку плохо, могу подойти и обнять. У меня ничего там внутри от этого не станет. Я не покраснею, и не станет неудобно. Я начну с ним всячески разговаривать, гладить его по голове и рассказывать ему, какой он красивый. Я ужасно люблю говорить женщинам на улице комплименты. Если женщина красивая, я страшно люблю к ней подходить и говорить о том, что «вы не представляете, как вы хорошо выглядите». После этого женщина вообще расцветает. Она превращается в нечто другое. Появляется такая осанка, походка и вот эта легкая мечтательная полуулыбка… Это потрясающе совершенно. Мне это доставляет безумное удовольствие.

– Ты своим цветом волос, рыжим, пользуешься?

– Когда он такой яркий возник окончательно, у меня все совпало. У меня совпало внутреннее ощущение себя с моим внешним видом. Первый раз в жизни. Я была счастлива совершенно. Я очень не люблю краситься. Мне не нужно краситься с таким цветом волос. Меня все равно видно. И, конечно, оно все-таки определяет то, что должен быть позитив внутри. Это держит. Был единственный момент, когда у меня случилось очень большое несчастье несколько лет назад, я покрасилась в очень темный цвет. И я поняла, что я не могу в нем жить. Поняла, что мне все равно нужен мой нормальный рыжий цвет волос. По которому меня все знают. И я сама себя, прежде всего, знаю по этому цвету волос. Потому что это я. Я такая, да. Я рыжая.


Беседовала Екатерина Сушкевич, программа «Город женщин» на радио «Культура», 102, 9 FM (2010 год)

обсудить на форуме
(Голосов: 4, Рейтинг: 4)
оцените статью

Не указан форум для отзывов.