Анна Хитрик

14.09.2011 00:00

Анна Хитрик более всего известна как солистка уже несуществующей группы «Детидетей». Она играет в театре, работает на телевидении и преподает. Ее новый музыкальный проект - S*unduk. На счету у Анны две рок-короны: "открытие года - 2007" и "рок-княжна - 2008".

Анна Хитрик






Послушать интервью с Анной Хитрик:



Как все началось

- Все началось, наверное, с моей сестры, потому что она была отличницей, ее ставили мне в пример. Я ей страшно завидовала: как можно это все читать и понимать, когда гулять надо. Она очень красиво пела и поет. Это сейчас она уже кочевряжится: "У меня дети, что я буду петь". Но пела обалденно. В школе на конкурсах пела песни Уитни Хьюстон, Гершвина "Колыбельную". И я всегда думала: "Боже, как моя Сашка поет, а я вот так не умею". Я страшно стеснялась, но втихаря мы всегда с ней пели народные песни на два голоса. Она всегда второй, более сложный, а я первый вела, простую партию. Я, наверное, с тех пор полюбила петь, но я всегда была уверена, что пою страшно некрасиво. Я и сейчас не пою красиво, но хотя бы пою прилюдно. А тогда так очень стеснялась. Когда мы запевали с мамой песни какие-то, то мама всегда брала лидирующую роль, она всегда начинала громко-громко петь и получалось, что мы друг друга перекрикиваем, в итоге я и Саша замолкали, и пела одна мама.

И поступила, наверное, благодаря тому, что никто не верил, что поступлю. А потом стала развиваться благодаря двум людям: Алексею Анатольевичу Лелявскому (наш куратор курса) и Алла Александровна Шегедевич. Так интересно, разным людям нужен разный подход: кого-то нужно хвалить, кого-то ругать, на кого-то не нужно внимания обращать. Я, наверное, отношусь к тем людям, которых ругать нужно или ничего не нужно говорить, чтобы я училась. Но в нужный момент, когда я уже готова повеситься, нужно сказать: "Аня, у тебя все в порядке". Алла Александровна нас не щадила, она просто говорила, что мы самые кривые, самые некрасивые, самые никакие, а я вообще не умею разговаривать. Она говорит: "Как тебя зовут?" Я говорю: "Аня Хитрик". "Что? Я не понимаю, что ты сказала". Я не могла понять, как же я должна сказать, чтобы она поняла, наконец, кто я такая. Какой бы я материал не приносила, мне говорили: "Ну, может быть...ну...Аня, это несерьезно". Думала, ну почему у всех серьезно, а я несу какую-то чушь. Хорошие ж книги несла. Тоже самое говорила про работу, а потом ставила вдруг пятерку и говорила мне втихаря все время, что это авансом. И я вот в Академии училась с чувством, что я всего этого не заслуживаю и поэтому так пахала, скажем так. Именно по предметам мастерства актерского. А все остальное, как в школе не ходила, так... все списывала, рефераты печатали, переписывали друг у друга, шпоры - несерьезная девушка.

Я люблю сказки с самого детства. Сказки не про колобка, конечно, хотя и эти сказки я люблю. А сказки, в которых был бы смысл и для взрослых, и для детей. Маленький принц - это понятно, это нравится всем. Мне очень нравится Циферов, мало даже кто его читал. Это тот самый автор, по сказкам которого сделали мультик про Паровозик из Ромашково. Я стала о нем много читать, что это за человек. Все время думала, что ж такое есть в его сказках, что так притягивает. И поняла, что там просто зла нет. Обычно в сказках есть добро и зло, добро побеждает зло, иногда и зло побеждает - и такие бывают. Братья Гримм почитать - страшно ж. А у Циферова из добра добро выходит. Люди, которые сомневаются или не верят в добро, вдруг его видят и начинают в него верить. Зла вообще нет. Я плачу почему-то, когда его читаю. Той самой Линдгрен, которая "Пеппи - длинный чулок" написала, мне очень нравится "Ронни - дочь разбойника". Тоже мало кто знает эту сказку. Когда я заболевала, я давала себе такую установку: я прочитаю эту сказку и выздоровею. Конечно, так как я малая была, читала медленно и, соответственно, я себе объясняла, что выздоровела потому, что книгу прочитала. А Лелявский, когда мы все пришли, стали выпендриваться, что мы взрослые, актеры с поднятыми подбородками и выпрямленными спинками, он умело нас ставил на место и, в то же время, заставлял верить, что шнурочек живой или прищепочка может ходить. Сначала меня это, честно говоря, напрягало, я вообще не понимала, чего он хочет от меня. Наверное, даже курса до третьего не понимала. А потом было оживление носового платка у меня, меня заставили одеть забрало на лицо (черная тряпка, которой закрывается лицо), хотя никто из наших не соглашался его одеть. Лелявский сказал: "Хитрик, на следующее занятие одень забрало, а то я не могу, я смотрю не на платок, а на твое лицо". Я так радовалась за все. Он поднимал голову, рожи корчил. Я этого не видела, а мне рассказывали. А я думаю, а чего все смеются, наверное, я так смешно платочек оживляю. Он меня заставил, подчеркнул это во мне и продолжил. Я ему страшно благодарна.

Анна Хитрик

Мне говорят: "Хитрик, ну сколько уже можно, что ты все чуда ждешь какого-то? Вытягиваешь из себя, пытаешься". Не то, что я такой хороший человек и вижу во всем что-то красивое, просто стараюсь, не хочу, чтобы во мне это умирало, и вот он помог очень. Хотя он, наверное, сам об этом не знает. Он как-то пошутил, я надеюсь, что пошутил, когда я у него спросила, почему он меня на курс взял, когда я поступала (когда я поступала, это было просто отвратительно; когда я страшно нервничаю, я улыбаюсь, мне за это всю жизнь попадало; и вот когда я поступала, я все забыла, говорю стих, потом улыбаюсь и говорю: "Я забыла", тоже самое с монологом, с белорусским - в общем, я ничего не прочитала им; когда меня спросили, могу ли я что-нибудь прочитать, я сказала "да" и спела песню с детского сада; я благодарна Лидии Енаковой, которая единственная делала вид, что ей интересно все, что происходит на сцене; помню лысого дядю с усами, это был Лелявский в итоге, он медленно скатывался со стула; потом мне дали Петрушку и сказали что-нибудь сделать с ним, а я не знала, что надо смотреть на Петрушку и говорить его голосом, ну я его одела, смотрю на них, Петрушка падает у меня, ходит, а я народным голосом заливаю, пою песню - в общем, ужас), он сказал, что взял меня, потому что подумал, что я сумасшедшая. Надеюсь, это была шутка.

Потом Александр Федорович Гарцуев меня взял на первую роль сюда попробовать себя. Потом было очень долгое мучение, чего я хочу, потому что я понимала, что кукольный театр - это такая большая-большая возможность. Кто думает, что кукольный театр - это так, середнячок, те либо заблуждаются, либо знают, что это не правда, но выпедриваются, что они драматические актеры. Кукольный театр - единственный театр, который может ездить по всем фестивалям. Всем будет всегда все понятно, потому что куклы проживают так, они и говорят все, не надо за них говорит ничего. Есть момент, конечно, - в каждом человеке есть большое "Я". В каждом есть гордость, каждому хочется выпендрится. И у меня, конечно, было такое, когда спрашивали, ты хочешь в Купаловском или... Если бы я не сыграла Лизу в спектакле, я бы даже и не хотела в Купаловский никогда. А тут я поняла, что это тоже очень интересно.




- У меня папа был артистом и второй папа. Второй папа в ТЮЗе работал. Первый папа работал в Киеве (в Леси Украинки), в Челябинске, я не знаю, где он не работал. Мне всегда говорили: актер, актер, актер... Наверное, из-за этого я не хотела быть актрисой, потому что мне так задурили голову. Потом я ко второму своему отцу ходила в ТЮЗ, сидела за кулисами как театральный ребенок, на которого внимания не обращают. Ты видишь, что тут - накладка, тут - грим, а тут - тетя толстая затянула себя в корсет, а тут - это все неправда. Сначала же водят на спектакль, ты смотришь, веришь в них, в чудо. А потом смотришь за кулисами, и взрослый, сам не понимая, разрушает это в тебе. Я до сих пор считаю, что ребенка маленького нельзя пускать за кулисы. Я хочу, чтобы мои дети верили в чудо, в Деда Мороза. Ну я хочу… я не знаю. Я понимаю, что нет Деда Мороза с бородой, который придет и подарит мне подарок, потому что, естественно, я повешу носок и ничего в нем не найду, если мои любимые люди, моя семья не подложат чего-нибудь. Но все равно я всем говорю: «Не рассказывайте мне, что вы мне подарите, положите это в носок, я хочу это найти». Ну не знаю, неожиданности хочу, чуда… Если ты веришь в Бога, значит ты веришь в чудо, поэтому я никогда не хотела этого актерства, все – неправда какая-то такая болючая. На лестнице курят, нервничают, банкеты, сабантуи. Мама этого не понимала.

Если я актриса, а муж мой - нет, я не знаю, как он может меня понять. Он должен быть либо актером, либо режиссером, либо человеком психологически подготовленным к этому. Ну как мать твоих детей говорит: «Меня не будет десять дней», или она говорит: «Срочно, съемки ночные» - это же ненормально для нормального человека.

Вот моя семья, Зяблики, т.е. моя сестра, ее муж, радуются моим успехам, гордятся мной. Но они всегда хотели бы, чтобы я не работала в театре, чтобы я не плакала, чтобы я не переживала каждый раз из-за роли, что у меня ничего не получается, что все такие гениальные, а я одна – ничтожество. Это же все съедает человека: ходишь серый, потом вдруг начинаешь плакать, закрываешься в ванной, кричишь «Не трогайте меня!», кричишь на своего кота. Все это не хорошо.

Я знаю, что иногда у меня не получается выйти из образа. Иногда это чувство, которым ты себя накачиваешь, что тебе очень хорошо – но ты же себя накачиваешь, придумываешь себе. Ты же не ограничиваешься жизнью пьесы: у тебя была жизнь «до», есть или нет «после». Есть сложные спектакли: «Альпийская баллада», «Ивона, принцесса Бургундская», «Мотылек» - после которых страшно больно, плохо, пусто, но только потому, что ты собрал все в себе и за полтора часа все выдал. Но за такое короткое время выдать много эмоций очень сложно. То же самое и на концертах. Я счастлива безмерно на концертах, прыгаю, как сумасшедшая, я сама не знаю, что со мной происходит, срывает, как говорится, крышу. Потом после концерта у меня еще полчаса безумного счастья, а потом резко «раз» - и все, меня нет. Потом у меня начинает болеть спина, я становлюсь такой старенькой мышью и мне хочется домой, чтобы никто меня не трогал. И там я могу плакать, становлюсь такой одомашненной мямлей, которую нужно пожалеть и сказать: «Да, моя девочка устала». А иногда прет долго, и я говорю: «Давайте, переставим шкафы!» В два часа ночи я пойду и подстригу себя в ванной. Потом прихожу и говорю: «Господи, что за чахоточная челочка». Иногда трудно выйти, но надо выходить. Я хочу, чтобы моя родня не видела во мне актрису, а видела такой, какой они видели всю жизнь, всегда, до театра. Я хочу, чтобы мои дети не говорили: «Моя мама – актриса», но «Моя мама – самая лучшая в мире мама. А работает она актрисой». Я думаю, что это правильно, потому что заиграемся. Если проживать каждую роль всегда, а иногда репетируешь сразу несколько ролей, можно сойти с ума. Я так не хочу. Я всякая. Я – такая, какая есть.

Меня всегда спрашивают: «На концертах Вы играете, как в театре? Вы создали образ «Девочка с косичками»». Я все время говорю: «Если честно, косички я делаю по одной причине: на концерте я ношусь как сумасшедшая, я потею, а когда делаешь косички, тебе удобно, тебе ничего не липнет к лицу, не надо думать, что там у меня пышненькое или не пышненькое». Я не люблю делать укладки, я ненавижу краситься. Я накрасила ресницы и мне кажется, что я так изменилась. У меня какие-то такие естественно длинные ресницы.

Анна Хитрик на концерте

Я на концертах ничего не играю, но там я не могу себе позволить на 100% расслабиться. Бывает, когда у меня резко очень плохое настроение. Один раз на концерте у нас не пошел клип, и Юлькина Маша должна была выступить на нашем концерте, она еще малой была, т.е. три года назад, и она стала плакать, а нам уже надо на сцену выходить. А я не могу, я детей очень люблю, я ее обнимаю и сама плачу. И выхожу на сцену и ничего не хочу. Мы заготовили что-то, но я сказала мальчикам своим: «Можно, я ничего не буду говорить?». И восемь песен подряд спела с унылой рожей и поняла, что мне должно быть стыдно. Ведь люди заплатили за билет не для того, чтобы посмотреть как Аня Хитрик искренне грустит, она может себе все позволить. Это неправильно. И что мне сказать: я вообще не хочу петь? Вы любите меня, вот я с вами искренна: разговаривать не хочу, петь, хочу повернуться к вам спиной. Кому нужна такая искренность? А дома я могу себе это позволить, потому что это дом. Должно же быть какое-то место, если это не дом, то куда ж идти?

Я могу быть очень веселой. Мы с малым орем, катаемся по полу, я его за ноги таскаю. Или он говорит: «Остоложна, Аня, там сикталикта на балконе». Я говорю: «Ты что, она страшная? Сетяз я ее плаганю! Убилайся сикталикта – нетистая сила!..Все, я его прогнала». Вот таким идиотизмом мы занимаемся. Ну вот как зайдет…как у всех людей. Захочешь поплакать, придешь: «Зяблик (это моя сестра), мне так что-то…». Она: «Ну малая, все будет хорошо». А сама уставшая, за детьми усмотри пойди. В общем, как в нормальной семье у меня. Конечно, я придуриваюсь. Наверное, актерский налет есть, потому что ты знаешь, как поднять настроение… А может, это я такая… Я люблю, когда люди улыбаются, я люблю, чтобы им было весело. Не для того, чтобы я им нравилась. Я иногда в театр прихожу, мне страшно становится. Не потому, что это театр. Наверное, если придти в любое здание, все озабочены, ты не видишь ни улыбки, ничего, а только, что все плохо, «а мне как тяжело»… Я думаю: «Господи, неужели я тут единственный счастливый человек?». Бывает, что и я ною, и надо останавливать это, иначе все будет плохо.

- А ты счастливый человек?

- Да, конечно!

- А что это?

- А я не знаю. Счастье – это, наверное, когда есть место, куда хочется всегда пойти. Когда есть дом в полном смысле этого слова. Дом – не здание, хотя если бы был дом, это было бы вообще прекрасно, я бы там кустов насадила красивых!

Когда ты пишешь песню какую-нибудь, допустим, «Герань на окошке», тебе кажется, что никто не понимает тайного смысла этих слов, а твоя сестра тебе вдруг дарит на Новый год горшочки герани и говорит: «Малая, я помню, что в Вильнюсе, когда бабушка с дедушкой были живы, на балконе было много герани». Вот это счастье.

Счастье – это, наверное, когда твои слова что-то значат. Когда за всей этой пылью, что я несу, люди улавливают главное, и они тебя понимают.

Счастье, когда любят не Хитрик, а Аню.

Счастье – когда тебя ждут. И когда не надо придумывать какие-то там отговорки. «А давай, сейчас не будем то делать, а сейчас, в два часа ночи поедем в Макдональдс». «А у нас нет денег», «А ну и что. У меня есть 3.400, давай на них купим чизбургер и ну его нафиг». «А давай». Это тоже счастье.

Счастье - ехать по ночному городу и слушать какую-нибудь красивую песню, которая тебе нравится. Или когда ты стоишь, смотришь и просишь: «Ну пожалуйста, пусть дождь пойдет». И он идет, и ты чувствуешь себя просто колдуньей.

Счастье – когда с Юлькой мы моей встречаемся и понимаем, что абсолютно одинаково одеты. Начинаем хохотать, и говорим одно и тоже. И все говорим: «А, че с тобой говорить, все равно одинаково все говорим».

Не знаю, у меня так много этих счастьев. И я понимаю, сколько еще будет. Правда. Я этот год так понимаю, сколько его еще будет. У меня будут свои дети. Буду ходить и гладить гордо живот. Павлином. Да, там же чудо какое-то живет. Буду тетей красивой. Буду есть всякую дрянь. Буду толстеть, но думать, что я не толстая, а просто ребенка жду.

Счастье – на поезде ехать, на верхушку забраться, только не на боковушки, на боковушках на тебя ноги смотрят всех – ты лежишь и сразу вспоминаешь «Танцующую в темноте». И так сверху свесишь руку, и тебя кто-нибудь обязательно возьмет за нее.

А еще поехать куда-нибудь на тринадцать дней и телефон отключить. О-ой! Никто не звонит. В общем, вот, что-то я упала в лирику.



- Я в Бога верю. Наверное, это и есть судьба. Т.е. я не отношусь к людям, которые знают все религиозные праздники, которые знают молитвы. И дело не в том, что мне лень их выучить или я не верю, что люди искренне говорят, я просто не могу искренне их произносить. Не могу вкладывать в них то, что в них говорится: «Я – раба твоя…». Я захожу в церковь, если она для меня настоящая, я не могу объяснить, как это, но у меня тогда что-то происходит с телом (мурашки, страшно хочется плакать), когда я беру свечечку, ставлю за упокой, за здравие, оно само течет из меня и совершенно не доставляет мне никаких страданий, оно просто вытекает, как будто что-то ненужное, слезами, и я говорю своими словами про себя, что я хотела бы сказать, чтобы попросить прощения, ну или за что или вообще, в общем, помощи прошу себе или своим близким, или я не знаю чего, просто оно потоком идет, как слезы, так и слова. Я не хожу на исповедь. Один раз всего была в жизни на причастии. Ничего не знаю, не умею, знаю только «Отче наш» и, опять же, даже его не говорю, а говорю все равно своими словами. Может быть, это гордыня, может быть, даже большой из грехов, когда ты не можешь себя заставить, потому что…вот я не верю так.

Бог для меня – доброта, чистота. Нужно пытаться и заставлять себя, когда чувствуешь, что из тебя прет гордыня, надо ее бить, потому что, если не ты, то потом другие, и больнее будет. Или просто в чудовище превратишься. А в профессии, когда у тебя что-то получается, то легко превратиться в не человека, какого-то актера, который несет за собой придуманную им роль сутками. Тогда можешь потерять всех. Не только работу, не работой живет человек в итоге. Т.е. можно сказать «Я восемьдесят лет проработала в театре», но ты же понимаешь, что ты можешь попасть в учебник по изучению театра Академии искусств, но если у тебя никого не будет, не будет семьи, то все скажут «Бедная, бедная талантливая бабушка, у которой никого не было. Вот она отдала всю себя театру». Но это будут все только слова. А ученики-студенты будут слушать и говорить: «Да…». Я за то, чтобы театр был домом, потому что такая работа должна быть какой-то домашней, люди должны снисходительно друг к другу относиться. Здесь надо быстрее уметь прощать, чтобы себя не портить, не разрушать себя.

Анна Хитрик

Что такое театр

- Театр… Наверное, возможность иногда быть тем, кем я бы никогда не стала и на что бы никогда не решилась. Я ненавижу вульгарщину в жизни, ненавижу, не знаю, можно ли сказать это слово, ненавижу блядство в женщинах, терпеть его не могу. Я ненавижу неверных людей, не людей, ненавижу неверность в людях. Людей всегда можно простить, потому что мы же все люди. И я тоже предавала, тоже делала всякие гадости. Я не какой-то человек с ореолом. Просто я хочу быть честной перед самой собой. И у меня из-за этого очень много проблем, и очень мало друзей, настоящих друзей, их гипермало. У меня нет пяти друзей, но те, что есть вокруг, они верные и настоящие. И я для них верная и настоящая. И есть много приятелей, людей к которым я хорошо отношусь, как к артистам. Иногда как к артистам отношусь не очень хорошо, а как к людям – очень хорошо. Думаю: «Боже, но зато человек какой потрясающий!» И я желаю им счастья. Я знаю, когда они позвонят (и они знают, если позвонят мне) в три часа ночи, прибегу и в тапках и если надо будет – помогу. Но я не их друг, и они – не мои друзья. Просто я готова помочь им, пожалуйста, мы же люди. А здесь я могу сыграть в спектакле свадьбу по Чехову какую-то дрянную вульгарную дамочку и могу понять каково это, и это приятно. Ты понимаешь, что ты такая вот вся шикарная, и ты такая вся нравишься, можешь позволить себе закурить длинную сигарету, это, правда, тяжело, потому что потом петь приходится…во рту погано… Но ты понимаешь, что прошел 1.15 и тебе предостаточно 1,15, чтобы через себя пропустить и понять, что это не я, я все равно каблуки не одену, бусы, не накрашусь вечерним макияжем в одиннадцать утра и не будет вокруг меня такого количества мужчин и слава, Тебе, Господи. Либо, наоборот, ты можешь ощутить что-то такое не очень приятное…умереть что ли, не на 100%, ты все равно не умираешь, но очень больно там внутри. Т.е. один раз как эксперимент это интересно, а дальше играть очень тяжело. Может быть, тебе в этот день так плохо, что наоборот, поддержка нужна, а тебе еще спектакль поставили, и кажется тебе, что жизнь закончена, ничего хорошего не будет. Вот тогда эти самые близкие пять, четыре, три человека спешат на помощь, как Чип и Дейл. А не этот дом. Этот дом может сказать, что ты здорово сыграла или «бедная ты, бедная, ты ударилась», но их же нет, когда у меня дома температура, их же нет там, когда я плачу, и меня нет, когда они плачут, это тоже не их дом.

музыкальный проект - S*unduk

- Я еще вспомнила, что такое театр. Я поняла, что театр – это еще такое…как это красивым языком сказать … как только ты решаешь, что ты сделаешь это, это и это, у тебя обязательно появляется какая-нибудь работа, причем очень интересная. Был момент в театре, когда я практически отсюда ушла. Это было в прошлом сезоне. Я уже работала на 0,5 ставки. И к нам пришел Пенигин - на Новый год мне такой подарок подарили и все…о каком уходе может быть вообще речь? И все, кто уходил на 0,5 ставки, сразу вернулись на ставки. Такая вещь, которую ты никогда не поймешь, в театре происходит. Какое-то такое: «Нет, ты моя и все». Это, мне кажется, в здании такое есть.


- Если бы я сразу не была актрисой, если бы не поступала на театральный, то мама мне говорила, что я буду парикмахером или поваром, потому что я тогда очень любила готовить и очень любила стричь. Обожала просто всех стричь: подружек всех, мальчиков, даже в Академии стригла. И здесь даже, помню, Гладкова так изуродовала, что ой…мама милая…подстригла, так подстригла. А сейчас я не хочу ни стричь, ни копаться ни в чьих волосах. Мало того, я не готовлю вообще. Я недавно решила сделать сюрприз: приготовить шарлотку. Что там ее готовить? Вот сама ее и ела. Вот я не знаю что произошло, что-то ушло и все. Зато, как я люблю убирать дома. Мне надо все помыть, все перемыть, и все сделать красивеньким. Конечно, если бы было много денег, если бы артисты много получали, то все проще: ты покупаешь шикарный холодильник, красивую душевую кабину, и прибомбасы всякие красивые для дома, делаешь, что хочешь. Когда ничего этого нет, то это называется «включите смекалку». Белорусский народ, кстати, - самый смекалистый народ в мире. И ты, значит, берешь пленочку клеющуюся, делаешь трафаретик на ней. И старый белый холодильник, ущербный очень, некрасивый ты выдраиваешь, сколько можешь, но ты, конечно, много там не можешь, потому что ему больше, чем тебе. И вот так вот черненьким обклеиваешь красивенько, не весь, красивенькие какие-нибудь лепесточки. И получается такой красивый холодильник, что срочно надо переклеивать обои…понимаете? Потому что кухня становится страшной. И ты едешь, значит, в Декорум. Проходишь мимо стеллажей, где там по 40-70 тысяч обоички. Смотришь: пять тысяч трубочка обойчики. Очень хорошо! Берем. Покупаешь эти обойчики, думаешь «Хм, беленькое…загадим». Покупаешь клеющуюся пленочку и красочку, валичек. Если денег на валичек нет, берешь из старой мочалочки губочку отрезаешь. Клеишь обойчики, вырезаешь себе трафаретичек. Губочкой красочку чик-чик-чик по трафаретику. И тебе кухонька. И ни у кого такой нет. А ты ходишь с задранным носом, типа «да, у меня ремонт», понимаете. Вот так я и собираюсь проводить свое свободное время в ближайшее время. Потому что холодильник я действительно сделала очень красивым, все остальное – просто ужас.

Мне кажется, что отсутствие денег ограничивает не только творческих людей. Многим для вдохновения нужно увидеть что-то, чего они никогда не видели. А мы не можем позволить себе путешествовать, допустим. Я мечтаю поехать в Индию. И я не знаю, почему это моя мечта. Я знаю, что есть более красивые места и даже не то, что красивые – чистые. Но я вот так чувствую вот. Уже давно, года три уже я знаю, что мне надо поехать в Индию зачем-то. Наверное, что-то там со мной произойдет, что-то я там осознаю, а может быть, я просто увижу какой-нибудь фрукт красивый и не более того. Но я не могу себе этого позволить. Никак. Это я не знаю, сколько мне надо копить и сколько отказывать в чем-то. Я не могу себе отказать в том, чтобы купить детям подарки. Вот я уезжаю куда-то на три дня, и все понимают, что я еду, в общем-то, работать и работать не за огромные деньги. Но я возвращаюсь и не могу детям ничего не привезти. Не знаю, вот во мне такое. Почему все говорят: «Зачем ты покупаешь то-то, то-то? Когда мы были малые, у нас ничего не было, и вот выросли хорошими людьми». Но я не считаю, что это надо брать за какой-то эталон и так воспитывать. Если у меня ничего не было, то что, сейчас все должны ходить ни с чем? Но когда у меня ничего не было, у моих подружек было, и они тоже выросли хорошими людьми. Бедность – не признак, что ты вырастишь очень хорошим.


- Я не разбиралась никогда в политике и во всех этих делах. Экономике и еще в чем-нибудь. И я не буду разбираться. Но это не нормально, что актер получает 600 тысяч зарплату. С высшей категорией, со стажем, с главными ролями. Это не нормально, что люди тебя не уважает, что твою профессию большинство людей не воспринимает серьезно. Некоторые говорят: «А что тебе, ты там вышла покривлялась и ушла». Это не нормально и очень обидно. Это не нормально, что зрители покупают билеты за 3-4 тысячи в театр, потому что зрителю кажется, что это дешевое удовольствие, дешевле, чем в кино сходить. Так в кино что? Пленка крутится. Актеры один раз сыграли. А здесь умирают, тратятся, орут. Это не нормально, что мужчина работает актером за такую зарплату. Это не нормально, потому что мужчина – это отец, это муж. Он хочет, чтобы женщина рядом с ним была слабее, чтобы она была под его защитой, чтобы дети с гордостью говорили «мой папа», чтобы у детей все было, был свой дом. А каким образом, когда эти 600 тысяч хватит, дай Бог, снять однокомнатную квартиру. Только снять, следовательно, он что, без семьи должен остаться? Я даже, честно говоря, не стала на очередь, потому что я не понимаю…я мечтаю о своем доме, но я трезво понимаю, что если я буду работать в театре, то этого дома у меня не будет. Возникает вопрос: с одной стороны, я люблю профессию, и я не ухожу из театра, я верю…да не в театр я верю, я верю в людей, которые здесь работают. Я верю в Пенигина, всегда верила. И не потому, что он - художественный руководитель, а я - лизоблюдка. Все знали всегда, что мне нравится этот режиссер, до того, как он стал главным. Я верю во многих людей, верю в молодых людей, верю в актеров. Если несправедливо отнеслись к какому-то актеру, то он все равно вернется, будет все хорошо.



- Зачем ты выходишь на сцену?

- Иногда не зачем. Иногда – потому что работа, даже стыдно. Наверное, нельзя этого говорить, я должна давать красивое интервью. Если наши где-нибудь там услышат, прочитают, старшее поколение скажет: «Как ты могла?». Да, я такая стыдная, наверное, артистка.

Иногда мне просто необходимо выйти на сцену: я жду страшно какого-то спектакля, чтобы сказать, вкладываю в слова что-то там свое. Я хочу очень, чтобы наш зритель стал настоящим зрителем, потому что даже если представить себе аншлаг, то из этих 500-600 человек, наверное, зрителей – дай Бог, чтобы сто было. Я помню, даже к нам в школе классный руководитель приходил и говорил: «Мы идем в театр. Все родители должны сдать…». Должны, т.е. ребенку изначально уже не интересно, естественно, он не будет слушать никаких актеров. Я тоже сидела в театре малая, шепталась и ела бутерброды, потому что после школы страшно хочется есть. Солдатов, курсантов – когда вот приходят Мамаи в зал, я не понимаю, для чего театр тогда. Вообще не понимаю. Мы однажды на спектакле с Ромкой Подолякиным на Альпийской балладе на поклон не вышли. Просто были такие оскорбления, звучали из зала….я понимаю, пацаны, которые только-только начинают пивко пить, и они стали страшно оскорблять меня как женщину, выкрикивать и сами с этого ржать. Мы поняли, что пришла какая-то одна школа, старшеклассники и дети помладше. Я стала рыдать, текста не могла говорить. Ромка сжимал мне руки, что-то там шептал на ухо, чтобы я успокоилась. Говорил текст за меня…Благо, спектакль идет час пятнадцать, и мы просто стали отговаривать текст очень грустно и печально. Когда свет убрался, я стояла, Рома подошел, похлопал им всем, мы ушли. Потом их педагог прибегала к нам в театр и кричала: «Какая наглость! Эти актеры не уважают зрителя». Вот в эти моменты я вообще не понимаю, для чего театр, для чего мы там нужны, и я, в частности, потому что, естественно, я думаю о себе.

Анна Хитрик и Лявон Вольский

А бывают замечательные моменты: когда приходит тот самый Мамай, первые пять минут - это просто ад, ты с ними сражаешься. Честно говоря, я вообще не верю в эту четвертую стену. Понимаю, что нужно как-то абстрагироваться, я абстрагируюсь, но я вижу зрителя. Я не могу сказать себе, что не вижу его. Это наоборот работает, когда ты смотришь человеку в глаза, он, хочешь не хочешь, а будет тебя слушать. Я помню, как сидели там, хихикали, это было «Дикае паляванне караля Стаха» - материал не из легких, я опять же там плачу, качаюсь по сцене в истериках, я села на авансцену и просто стала смотреть на двух девочек, которые в голос разговаривали и хихикали. Они стали смеяться и с этого. Но потом я стала читать монолог – всегда есть текст, который написал автор, и подтекст, который ты в текст вкладываешь – я стала этим текстом просто их рассаживать. И они замолчали, и это был самый замечательный зритель за всю историю этого спектакля, потому что в зале была такая тишина, такое напряжение, никто не смеялся, никто не плакал, никто не всхлипывал (есть люди такие, которым музыку красивую поставить, они будут плакать). И это была победа. Тогда я понимала, для чего я. Мы забываем, что актеры не ради того, чтобы показать себя, изменить этот мир, очистить себя и других…мы, прежде всего, вырастить их всех должны, зрителя этого нужно уже растить, потому что его сгадили. Потому что, к сожалению, у нас такое время: пошлости и гадости. Мы прекрасно понимаем: поставь любые 15 человек, которые тусуются возле Макдональдса, дай Бог, чтобы они что-то читали и что-то знали, дай Бог.

- Просто хочется сделать театр модным. Я хочу, чтобы это было модно знать, смотреть. Убирать надо нафиг эти гнилые спектакли, которые разрушают и тоже воспитывают людей, которые приходят и им не интересно. Они думают, театр – это не интересно, и ничего они не выносят… Гнать нафиг этих режиссеров, гнать этих сценаристов, актеров, которые вяжут и отращивают себе масла и находятся здесь только потому, что актеры. Всем надо давать шанс обязательно, и не один, но если человек не справляется, потому что он не может, наплевательски относится – так зачем это? Гнать, я - за это. Я очень большой трудоголик, знаю, что человек может. Меня всегда воспринимали, как девочку маленького роста с детским голосом – надо что-то доказывать, если ты хочешь. Хочешь, будь девочкой с детским голосом. Я себе не изменяю, я не собираюсь говорить на басах, носить декольте и вкалывать губы, грудь. Может, у меня и детский голос, но я есть я. Когда-то черезчур меня много, когда-то бывает заклин какой-то, что я права и все. Но потом меня жизнь тоже обламывает и говорит, вот ты не права.

- Вообще, что такое творчество: вызов или что-то еще?

- Оно не вызов, оно - для каждого по-разному. Возможность чего-то такое слепить с собой и зрителем. Это такой эксперимент, это как пластическая хирургия практически: сиди вот и лепи. Другое дело, оно ведь не получается всегда. Как, в принципе, и в пластической хирургии… А когда получается, то – счастье и удовольствие. Тот же самый катарсис, хотя я не люблю этого слова. Все так очищаются, что прямо такие уже очищенные. Зритель никакой выходит, и мы никакие. Иногда же бывает и так. Очистились, что дай, Боже. Лучше бы помылись в бане.

- У меня в жизни…я, наверное, поэтому клоуном стала – таким весельчаком, псевдо, иногда ж погано…у меня столько всего было нехорошего, и несвоевременных потерь очень много, когда ты еще не готов, как-то так все уходили люди. Я потом поняла, что никогда никому не интересно, когда ты рассказываешь о страшном, о плохом, т.е. оно, может, интересно как историю послушать, но им не интересно, что болит, да и зачем им это все знать, когда у них своего хватает горя. Они послушают и пойдут. Поэтому, я никогда не люблю говорить о плохом, когда у меня берут интервью. Я говорю ,что давайте не будем говорить об этом, об этом – не потому, что я страшно страдаю, когда это вспоминаю, но потому, что, мне кажется, не стоит об этом говорить так. Я всегда проверяю людей…как загадки загадывать…не спрашиваю ни о чем, а пишу песни, допустим, или вкладываю что-то такое важное для меня, часть какой-то истории, которую хотелось бы очень сильно рассказать, но не могу, потому что не хочу, чтобы меня жалели, ненавижу, когда меня жалеют. Просто терпеть не могу. И, получается, что все, что я делаю в жизни, даже то, как я сказки рассказываю детям… Я не могу рассказывать при ком-то, я сажу на колени, закрываю дверь, кот только ходит подслушивает, и я начинаю говорить, что взбредет в голову. В основном, очень грустные сказки, как кто-то потерялся, потом, конечно, который найдется обязательно, спасет кого-то, все приходит к тому, что надо любить. Все к этому приходит. И в каждом рассказе, каждой роли, в каждом моем непонимании, не принимании, все знают, что я такой человек. В каждом этом я пытаюсь рассказать и выплеснуть. Если человек понимает подсознательно, я сразу это вижу, и он становится моим человеком, а я его человеком, потому что я тоже очень внимательно слушаю. Вообще очень люблю слушать людей. Я трындычиха, но если человек мне будет рассказывать, я никогда не перебью. Я живу о себе и о людях, которые меня окружали, и их не стало. Я хочу, чтобы я от них чего-то набралась, чтобы я это все не растеряла, где-то словом непонятным в песенке впишу, никто не будет знать об этом, а я буду знать. Тайнами какими-то своими живу. И с огромным желанием, чтобы никто не разрушил мой мирок. Себе придумываю. Даже любимые люди могут его разрушить, быт может его просто сожрать, театр.

Беседовала Екатерина Сушкевич, программа «Город женщин» на радио «Культура», 102, 9 FM (2010 год)


обсудить на форуме
(Голосов: 5, Рейтинг: 4.4)
оцените статью

Не указан форум для отзывов.