Анна Балаш

30.04.2013 20:00

Художник, мастер кукол, член Белорусского союза художников.

Анна Балаш









Послушать интервью с Анной Балаш:



Место рождения – город Минск. Образование – высшее специальное, случайное художественное, жизненное.

Родители. Отец – Балаш Ярослав Степанович, инженер-дорожник, самый лучший папа. Мать – Нечай Ольга Федоровна, кинокритик.

В детстве Анна была одинокой дикаркой, ненавидела школу, придумывала себе другую жизнь и хотела скорее вырасти.

Ее семья теперь. Муж – Алексей. Дети: Слава, Ева, Ваня. Подружки: Таня и Надя. И собака Дуська.

Любит своих и не любит, когда любовь проходит. По внутреннему состоянию соотносит себя с деревом возле дороги, городом возле моря и переменчивой погодой.

Мечтает о смерти легкой и не позорной. Утверждает, что работ было много, но гордиться нечем. А в папку с грамотами написал кот. Ее кредо – наври интересно.

- Очень красивая мастерская, в два этажа. Вообще, сказочный домик просто.

- Наверное, я сейчас украду название собственного проекта «малобюджетный рай», потому что рай на Земле невозможен, но какая-то его модель возможна. И если свести мою мастерскую к какому-нибудь квадратику или кубику на ладони или не на ладони, я могу рассказать о мастерской, как об этом предмете, который висит на стене.

Это футляр для будильника. В небогатых деревенских домах, где не было денег на настоящие и большие часы, делали вот такую коробочку очень красивую и вставляли туда будильник. То есть это был такой заменитель той мечты, которая, в общем-то, и не доступна. Это модель такого «бюджетного рая». Я собираю такие коробочки, их на самом деле не очень много, они распространены на севере Беларуси.

Анна Балаш, фото Егора Войнова
Фото Егора Войнова

И, наверное, мастерская – это тоже такая коробочка, потому что я не могу построить именно тот дом, который я действительно хотела бы. Но построить себе маленькую модель, как строил себе сеньор Тыква в «Чиполлино», покупая каждый год по кирпичику – это мастерская.

- А дом мечты, он какой?

- Дом мечты… А сейчас это уже облако, потому что в доме мечты жили бы все люди, которых я очень люблю. Но это невозможно, потому что кого-то уже нет, кто-то очень далеко, у кого-то уже есть свой домик. Наверное, если бы это был мой дом, то это было бы какое-то архаичное строение «шанхаистого» типа, где бы жили все те, кого я люблю.

- Здесь висят только те произведения, которые Вы сами делаете?

- Мне очень трудно называть свои работы произведениями. За это мне как-то хочется приставить пистолет к себе, потому что «про-изведение», «про-извела». Здесь висят работы, которые нужно продать, которые не хочется продавать. А в основном это наполнение милым хламом или фотографии близких мне людей, присутствие которых мне необходимо практически ежесекундно, потому что это по-настоящему помогает жить.

А еще всякая такая ботва, которую я мало когда покупала сама. Это подарки за много лет, которыми обрастаешь. И в мастерской очень счастливая ситуация, потому что в ней не нужно вытирать пыль, которая тоже является частью экспозиции. Я случайные вещи воспринимаю, как крошки в постели: я от них быстро избавляюсь. Есть только то, что мне хорошо.

Я очень расчетливый человек на самом деле. И будучи маленькой девочкой, я ненавидела быть маленькой девочкой. Когда говорят, что я в детстве была счастливой… Я в детстве ожидала, когда я вырасту и смогу распоряжаться сама собой, своими поступками, своими действиями, хотя особо меня никто не напрягал. Напрягало то, что тело было маленькое, и возможности были маленькими.

Мне очень хотелось быть самой собой. Я очень хорошо себя чувствую в своем возрасте, когда социальные долги исполнены, дети рождены, устроены. Вот, наконец, я та, которая была в пять лет, мне теперь хорошо в сорокапятилетнем состоянии. А началось уже тогда.

А поскольку я человек расчетливый, я уже тогда начала выбирать специальность. Первое, я хотела зарабатывать деньги независимым путем и никогда не ходить на работу. Последнее неисполнимо, потому что в свою мастерскую я прихожу очень рано и ухожу очень поздно. Но я делаю это добровольно, поэтому это началось давно и с расчетом.

- Я вот даже не знаю, как могут сочетаться творчество и расчет?

- Я больше всего боюсь того, что называют «потным валом вдохновенья». Это несовместимо. Это то, к чему я постепенно пришла благодаря своим учителям, которых я очень уважаю. Это Ленина Николаевна Миронова, это Суборев Василий Федорович и мой муж Леша. Они не давали моим эмоциям бесконтрольно раскрываться, выстраивали их в правильное русло.

Мне нравится выражение моего мужа. Он говорит: «Я тебя очень ценю, но когда прет одна эмоция, это похоже на песню немого». Эмоция есть, а песни нет. Незнание мастерства. Если я хочу сыграть на рояле, не зная нотной грамоты, я не смогу сыграть. Я не сыграю, это тоже будет «потный вал вдохновения» или какафония.

Это расчет. Потом включаются все остальные процессы. Но вначале нужно быть профессионалом в работе. Пример. Вы видели черновики Пушкина? Я не Пушкин, нет, Боже мой. Но даже при том, что он гений, что совершенно безусловно, он же все время искал, перестраивал. У него же черновиков хренова туча.

И Пикассо, если взять, когда он писал «Гернику» или «Авиньонских дев», там же эскизы были в сумасшедшем количестве. Потом это кажется, что это ослиным хвостом намахано. Это же работа, это поиск, это поиск модуля, пластического, литературного, визуального.

Но вообще, мне очень понравилось, как Цеслер Володя сказал. Говорю: «Володя, как ты придумываешь?» - «У меня выщелкивает». Это, слава Богу, это дар, которым очень дорожишь. Потому что изначально начинает набираться мелодийка, но дальше берешь себя за шкирку и начинаешь это делать, потому что она отщелкает, и если ты не справишься вовремя, она уйдет. И потом уже не вернется.

Поэтому поймать эту ситуацию, нервик этот вот, и начинать его обкручивать, не лениться, потому что все время лень. Слушая звуки шарманки, мне все время хочется спать. У меня единственное желание выспаться, я не досыпаю уже много лет. Потому что ты в потоке, если ты не сделаешь сегодня, как пианист, это из рук уйдет. Это работа.

- Где берете идеи?

- Это в чувственности, в тактильности, если это касается тканей. В математике, если это касается какого-то общего решения. Мне тяжело, потому что я женщина, если бы я была мужчиной, мне было бы гораздо легче. У меня просто по-другому мозги работают.

Назовите мне хотя бы одну женщину, которая бы за всю историю искусства была бы классная женщина-художник. Ну, то есть кто: Мухина, Серебрякова и Тамара Лемпицкая? Да тьфу – это все. Это не творчество. Поставьте рядом Эль Греко, и кто будет Фрида Кало?

Но в то же время, женщины сильны в другом. Женщины классные прикладницы. Мужики не умеют делать прикладное так, как умеют делать женщины. У женщин все по-другому, женщины по-другому это видят. Они «вкуснее» это видят. Например, иранские ковры – это женские ковры.

- Прикладные – это используемые в жизни. Женщины-прикладницы, а не потому ли, что вот к реальной обычной жизни они ближе, что ли? Им надо детей воспитывать, каши варить.

- Ну да, они более ответственные, они не могут переступить, если, конечно, совсем не уроды, через свою женскую природу. И у женщины это физиология, потому что каждому своя судьба, но нерожавшая женщина, у нее просто изменения в психике происходят. Мужчины просто не рожают, у них никаких изменений не происходит. То есть, есть монашество, есть служение, это как бы не рассматривается. Увы, это да. У баб это просто крыша съезжает.

Это как нотная грамота. Я очень долго преподавала историю костюма в агентстве Тамары Гончаровой. Для меня в костюме нет секретов никаких за все эпохи. То есть я могу и рассказать, и разложить, и сшить. Мне нравится совмещать несовместимое, мне нравится менять пропорции, мне нравится наглеть в этой истории.

А у художников не должно быть табу каких-то. Тут уже можно все, ставить рамки… То есть, есть грамота, если ты смешаешь ФЦ с краплаком, то это будет жуткий цвет, и ты знаешь это. И этим можно воспользоваться, если тебе нужен жуткий цвет, тогда, пожалуйста. Тут вопрос умения пользоваться.

Мне очень-очень понравилось как Ленина Николаевна Миронова сказала, что в искусстве сделано все и наилучшим способом. Так что ж вы пользоваться-то не умеете?

Безусловных авторитетов для меня нет, потому что безусловный авторитет – это Господь Бог.

Сумарев. Я бы не сказала, что он нас учил, он излучал такую любовь, что в его любви все произрастало. Это был такой райский сад, в котором добро и зло мы познавали позднее. Там просто давалось абсолютное знание любовью.

А Миронова Ленина Николаевна, которая вела у нас цветоведение… Мне больше всего понравилось… Представьте себе, 1982-й год, мы приходим на первое занятие, она всех нас называла по имени отчеству, причем никогда не сбивалась, все правильно говорила: «Дорогие коллеги, добрый день».

Потом она обратила внимание на торец своего стола и говорит: «У кого-нибудь есть с собой пластилин?» Кто-то достал из-за уха кусочек пластилина: «Ну вот, вот только этот». Она заделала дырки в столешнице от скрепок и говорит: «А я не люблю вход в другой мир». И дальше пошла лекция о «Третьем Вавилоне», о совмещении какого-то несовместимого, сбивка стереотипов.

Или еще одно простое воспоминание. Я помню меня как-то сильно выстебали на просмотре и за дело, потому что я очень ленивая была девка. И я иду и хмурюсь, и плохо мне, и Миронова говорит: «Идемте, зайдемте ко мне в кабинет». И она достала маленькую бутылочку коньяка, налила в пробку: «Ну, вот Вы примите». И прочитала мне два стихотворения Сей Се Нагон.

И дальше опять пошла лекция, она объяснила, что я сделала неправильно. Абсолютно, с моей точки зрения, не белорусский человек. Она человек некрестьянской формации, хотя я и сама не в графских пеленках родилась, но вот эти все ее уроки: и с пластилином, и с этой маленькой капелькой коньяка, и Сей Се Нагон... Есть другой мир, и циклиться… Есть минутное, а есть другое продолжение, и все гораздо легче, чем сейчас происходит.

То есть это был педагог, который учил жить в жизни, во взаимоотношениях, как в теплой воде.

Куклы – это тоже стремление к независимости. Я очень много работала в театре, я работала в кино, я работала с театральными коллективами. И меня всегда в силу моей стервозности не устраивал конечный результат, потому что, когда ты работаешь художником-постановщиком, это все потом перемалывается режиссером или актером. Или не так они носят эти костюмы, не так ставят декорации, не так ставят цвет.

Куклы Анны Балаш
Фото Михаила Ковалева, http://gp.by

И я чаще всего про себя думала: мне не нравится. А я хочу, чтобы мне все нравилось. И кукла – это уже та модель, где за все уже отвечаю я: и за ее игру, и за ее одежду, за ее сценографию. Я здесь отвечаю за все, они в моей власти: тот же фильм, та же театральная постановка. Для меня это больше, чем кукла.

Хотя я не только куклами занимаюсь. И в последнее время, как Аня Балаш – кукольница, это как терзать Ахматову за темно-вишневую шаль, которую она описала в стихотворении. Или Раневскую (я не соизмеряю себя с этими фигурами) за «Муля, не нервируй меня», потому что были и другие роли, я много чем занимаюсь.

Я никогда не играла в куклы. Я не играю в них, я играю с людьми в людей. Мне очень нравится то, что сейчас называется ролевые игры. Хотя я не хожу ни в какой клуб, мы просто придумываем истории с моими друзьями и их отыгрываем. Рассказываем друг другу.

У нас есть такая интересная игра «Расскажи историю», и тебе поверят или не поверят. Мы когда с Татьяной, моей подругой, встречаемся, она рассказывает мне свой день, или я свой день. Можно все придумать, только чтобы это было интересно.

Куклы – это та же придуманная или не придуманная история, или заплетенная история. Мне очень нравится заплетать как бы правду или неправду. А куклы… Я собираю, я знаю разные истории разных людей. И когда попадает какой-то текстиль, исторический, или чье-то платье, я знаю историю этого человека и мне интересно ее передать дальше. Как моя бабушка говорила: «Усе ўпарадкаваць». Я упорядочиваю истории, у меня своя жизнь.

Я не люблю слово «творчество». Это работа. Это честная работа, это жизнь. И они две не разделимы. И там сама я, и тут сама я. Я делю работу и семью в том, что в работе я открыта. Вот, пожалуйста, вот я, вот моя работа, это можно смотреть.

А семья – это закрытая ситуация. Я не люблю о ней рассказывать. Я не люблю пускать к себе в дом людей, с которыми меня ничего не связывает. Я очень не люблю рассказывать о своих детях. Хотя я их очень люблю.

Я очень не люблю рассказывать о своем муже, хотя я его очень люблю, потому что это уже закрытая ситуация. Это не предмет рекламы и не предмет какого-то обсуждения, потому что я боюсь за это все. Я боюсь за эту сферу.

На меня очень сильное впечатление произвел в детстве фильм Анджея Вайды с Даниелем Ольбрыхским, назывался «Все на продажу». То есть, когда из всего делаешь рекламу. Я не люблю рекламировать свою семью.

Одному человеку очень плохо. Я смотрю на людей, которые одиноки, им очень тяжело. Поэтому это подпитка, это основа.

- А вдохновение можно?

- Вдохновение можно давать. А брать? Где же его брать? Оно отдается. Как ты его отдаешь, так и тебе дается или не дается.

Ребенок, он чист. На нем меньше грехов и страстей висит. Он мир видит цельнее. Когда ребенок рисует, он, слава Богу, не ходит в Академию и сводит изображение до знака. Он действительно видит предмет таким, как он есть, потому что то, что уже потом делают великие художники…

Я знаю, что можно прослезиться, взять классного Пикассо и классный детский рисунок, и еще неизвестно, кто круче. Может там Пикассо еще себе локти кусал. Но тот дошел до этого мастерством, а ребенок просто своей чистотой и глазами открытыми.

У меня есть такой замечательный приятель, Виталий Чернобрисов, он фанатик детского творчества и рисунка. И это даже не мои мысли, он мне их на блюде преподнес, просто я всегда об этом думала: «А почему это так, а это вот так?»

- А можно ли остаться настолько ребенком в душе, что…

- Ну, для этого надо вести обычную нормальную жизнь, то есть не грешить, страдать, сделать правильные выводы. Ребенком остаться очень тяжело. Конечно, душа-то у всех присутствует. Но мы-то уже уходим в эзотерику, это не мое. Я понимаю, как это должно быть.

Увы, мы страстные все люди. Ребенком оставаться можно, можно оставаться злобным ребенком, можно оставаться истеричным ребенком. Я, наверное, знаю только двух человек, которые остались просто чистыми душами к 45 годам. Жизнь, есть жизнь.

- А Вы ребенок?

- Нет, я безнадежно взрослый человек.

- А детей своих?

- Я не хочу ни в коем случае выращивать своих детей ни в каком парнике. Они сами пытаются изо всех сил удержаться. Странно, потому что мне нельзя было их задержать дома. Они все домашние, им предоставлена полнейшая свобода. Но, наверное, Господь все устроит, и все образуется. Они не затворники.

Вот, слава Богу, сын женился, хотя и рано, девочка очень хорошая. Дочка ушла в японский язык, она сидит дома и его изучает. По-моему, она его уже и выучила, хотя сама она художница. Ей интереснее какие-то затворнические моменты.

А то, что я могу им дать, так это только свою любовь, и только искреннюю, и все. Какую-то материальную помощь. Чему я их могу учить? Я сама мало что знаю.

- А что есть любовь?

- Это жертва. Это отдать все и ничего не ждать взамен.

- Искусство – это жертва?

- Вот творчество, независимо от того, в чем оно состоит… Можно очень творчески жарить блины, можно творчески мыть пол. Все равно это служение.

- Так получается, что всю жизнь можно свести к жертве.

- Ну да, а только так. Только у меня ничего не получается, потому что мне еще нужны, увы, результаты.

Аудиторию я воспринимаю очень хорошо. Это как бы вампирство, то есть тебе все время нужно излучать теплую, сладкую, свежую кровь, чтоб тебя хотели, чтобы тобой питались, чтоб это шло. Но, слава Богу, иногда бывает и отдача. Она дается тебе сверху, потом ты отдаешь людям.

Мне очень понравилось, и это то, с чем я согласилась – это песня Казанцевой «когда я пела для тебя, я для Бога пела». Это так. Это отчет о творческой командировке.

Признание

С ним сложно, потому что, конечно, все мы очень тщеславные люди, всем хочется… Я считаю, что я недореализованный человек, все время в какие-то мелочи скатываешься. Когда работаешь с заказчиком даже на больших проектах, все время думаешь, зачем мне все это нужно. Потому что настолько хорошо в своем мирке, и ты начинаешь им предлагать, но ты же не будешь их учить. И все время больно, потому что все время обрезается, обкатывается, обкручивается.

Конечно, я мечтаю о таком заказчике, который бы не резал, а давал возможность роста, давал возможность разговаривать на одном языке. Нет, мне верят, слава Богу. Но верить и разговаривать на одном языке, не было такого. Было, например, на параллельном языке. Хотя были и очень хорошие заказчики.

А высшим признанием, это, наверное, опять это как бы уже не человеческое. У меня был случай однажды, у меня купили куклу в семью, где был ребенок больной аутизмом. И это не моя заслуга, но он стал разговаривать с куклой вначале. То есть он включился через куклу в жизнь.

Фото Михаила Ковалева, http://gp.by

А мне было уныло в то время. И потом я подумала, что если вся моя работа свелась к тому, что этот ребеночек, мальчик, заговорил, то это для меня высшее признание. Но признание, к которому ты стремишься. Ты проводник, но это произошло.

А такая тщеславная штука – это Сезария Эвора захотела мой костюм. Признание то, что в свое время Анастасия Кински купила мое платье во Франции. Признание то, что мои куклы – в Англии в коллекции крупнейших коллекционеров кукол в Европе. Но это уже такие социальные признания.

Уже тоже с возрастом, какая бы работа не приходила, я ее рассматриваю, как последнюю. Я собираюсь еще пожить, но просто уже подход такой. Чего уже плевать в вечность? Хотя как бы нетленку я не ваяю. Есть работы проходные, которыми можно витрину оформить. Но все равно ее надо оформить хорошо. Чтобы ты не делал, делать это хорошо. Будет день, будет и песня. Будут деньги, будет и любовь.

Это же дикое удовольствие, это же наркотик. А он все время требует усиления дозы. Это самое большое удовольствие, которое можно испытать. Испытать удовольствие от работы, когда она сделана. Это такой кайф, который нигде не получишь.

- Творческие люди – эгоисты?

- Конечно. Они жестоки.

- Эгоизм и жестокость – это синонимы?

- Да, конечно.

- А здоровый эгоизм?

- А что такое здоровый эгоизм?

- Когда ты пользуешься эгоизмом, иначе ты не можешь создавать что-то новое. В тот момент, когда ты уже сотворил, эгоизм уходит на второй план.

- Нет. Вопрос оплаты. Потому что такой факт: Сезар не пошел на похороны своей матушки, потому что в этот день была хорошая погода, он пошел на этюды. Ну, нормально, да? Ну, это же вопрос: слезинка ребенка или счастье человечества.

Я не знаю, я не могу дать ответ на этот вопрос. От этого вопроса можно к Сталину перейти, который, в общем-то, спас государство какой ценой. А государства все равно не стало. Я не знаю. Я не могу дать ответ на этот вопрос. Я могу лишь решать за себя, потому что я не знаю другого человека. Про себя все хорошо знаю. За себя я могу, слава Богу, ответить.

Можно, конечно, наврать с три короба, но все равно в душе ты должен отвечать: идти на похороны матери или идти на этюды.

Я люблю зарабатывать деньги. Я достаточно высоко оцениваю свои работы. Я не люблю делать что-то бесплатно, я могу что-то подарить. «Не продается вдохновение, можно рукопись продать», – Пушкин ответил.

Я же знаю, что оно мне стоит. Оно мне стоит все.

- Но, по большому счету, вы это делаете для себя.

- Нет, для себя бы делала…

- А если бы для себя, что бы делали?

- Я бы любила человека, потому что это очень интересно, потому что он бесконечен.

- А так Вы кого любите?

- Свою работу.

- А совмещать?

- Невозможно.

- А семья?

- Семья – это семья. Если бы не работа, я была бы эгоисткой. Я была бы, наверное, полной. Это тоже интересно, это тоже творчество, я бы жила для себя тогда. Но тогда и душа разрушилась бы, я тоже сделала выбор, если для себя. Я бы в любовь ушла. Я была бы просто женщиной.

- Насколько в таком случае совместимо?

- Нет, ну совместимость, смотрите. Сколько было в истории очень талантливых женщин. Вот куда они ушли? В куртизанки, в фаворитки, в гейши. Они жили этой жизнью, это тоже дико классная жизнь. Это тоже творчество, но это чисто женское творчество, они реализовались как женщины.

- А можно с этой точки зрения творчество рассматривать, как универсальный дар?

- Да, это очень хорошая сублимация.

- И от тебя зависит, по большому счету, куда ты ее направишь.

- Безусловно.

- И свой выбор Вы осознанно сделали.

- Абсолютно.

- В судьбу верите?

- Нет, каждый раз ее можно менять. Каждый раз выбор: или туда, или сюда. Выбор каждый день идет. Ее нет. Судьбы не написаны. Можно, конечно, вспомнить Иова, которому как бы испытания посылаются. Никому не даются испытания выше его силы.

- И чем руководствуетесь, когда делаете свой выбор?

- Десять заповедей. Их не отменили, слава Богу.

- А что есть Бог?

- Бог – все, точка отсчета.

- А вот Вы себя назвали проводником. Это проводник чего?

- Проводником отсрочки конца света. Мир же конечен.

- Это, как аксиома? Мир конечен – это аксиома?

- Конечно. Душа бессмертна, мир конечен, этот наш тварный мир конечен.

Если говорить о сотворчестве, мне очень нравится работать с кем-то, потому что это клонирование, это усиление. На какой-то момент это дикое удовольствие, когда ты попадаешь в резонанс с человеком, и тут же включается… Это тот же наркотик. Я работала с Иреной Гудиевской, мне с ней было очень «вкусно» работать. С Данилой Парнюком, вот последний, с кем работала с удовольствием, очень классный.

С художниками сложнее работать, потому что художник больше эгоист. Мне очень интересно работать с режиссером Надеждой Гаркуновой, с Галей Адамович, с Лешей Андреевым очень интересно вместе работать. Но это как бы равные единицы.

Хотя вот интересно, у меня есть приятельница, и ее зовут так же, как и меня, Аня Балаш. Она торгует селедкой на Комаровском рынке. Мне с ней просто интересно разговаривать, потому что…

- А как вы нашлись?

- А у нее бейджик. Я ей говорю: «А я тоже Аня Балаш». – А она: «А я тебе не верю». – А я: «А вот паспорт».

Дом – это капсула, место подзарядки, это очень много, это счастье, это быт, это настоящее, это без маски. Это место, где тебя принимают всегда и в любом виде. Слава Богу, все поставлено так, я не вру своим, я не вру мужу, я не вру детям, я их защищаю, мои дети самые лучшие. Я всегда пишу справки в школу, когда они не хотят туда идти. Раньше писала, теперь только меньшому.

- Как они относятся к тому, чем вы занимаетесь?

- Наверное, так же, как я относилась к работе своих родителей. У них другая работа, но они уважают то, что я делаю. Там без восхищений, наверное. У них просто другая специальность.

- А Вы бы хотели, чтобы они были художниками?

- Упаси Боже.

- Почему?

- Такие страшные специальности. Я хотела, чтобы они жили больше. Жизнь же классная.

- А какая другая профессия может позволить жить, зарабатывать и чувствовать себя свободным.

- Любая, совершенно любая. Здесь вопрос состояния. Мне очень помогла в свое время моя бабушка Вера Ануфриевна, которая в Вилейке жила. У нее была очень тяжелая жизнь. У нее был лагерь в Сибири очень продолжительное время.

Она сама воспитывала отца, мой отец никогда не видел своего отца. У бабушки была двухмесячная беременность, когда деда расстреляли. Она никогда больше не вышла замуж, у нее никогда больше не было мужчин. Она сделала свой выбор.

Я видела, как живет она, и это была самая большая школа. То, чем она занималась, она была бухгалтером, для нее не имело никакого значения. И я помню, я приходила к ней, она работала бухгалтером на Вилейской птицефабрике, я помню одно из самых страшных впечатлений детства, когда живых кур подвешивали просто за ноги и потом электротоком убивали.

Она была бухгалтером на этом страшном комбинате. Да, это была ее работа. Но была ее жизнь, ее взаимоотношения с миром, как она воспитывала папу, меня, это было другое. И она жила, она была счастлива.

- И Вы человек счастливый?

- Я, слава Богу, да.

- И это при том, что у Вас такая страшная работа?

- Нет, у меня не страшная работа, у меня работа по полной отдаче, потому что внутри начинает гнить, если ты врешь. В чем проблема моей работы, потому что ты во всей жизни ищешь батарейку для своей работы. Ты не можешь просто просидеть на берегу какого-нибудь Финского залива и тебе просто кайфово.

Ты начинаешь совмещать. Ага, какое классное сочетание фиолетового с розовым. Все время идет жизнь, просто так жить, просто раствориться, я так не умею. Постоянная концентрация, постоянно на руках.

Счастье

Я верю, что счастье в Боге. Мне кажется, это состояние благодати. Вот почему обычно люди приходят к Богу, потому что они чувствуют, что им больше ничего не может дать что-то другое. Вот я знаю, что есть что-то, что может дать мне больше, чем я имею сейчас. Но это только состояние в Боге. Я его не знаю, но я хочу его испытать, тогда я, наверное, буду счастлива.

- А когда расписывали эту церковь?

- Храм, да. Я все время вспоминала стихотворение Микеланджело, как он расписывал Сикстинскую Капеллу, как он все проклинал, как ему болела спина, рука, как он в люльке висел, писал дивные стихи, проклиная свое физическое состояние.

Когда сидишь, задрав голову, когда у тебя все мышцы болят. Конечно, ничего не проклинаешь, результат хороший, все хорошо, но… Тело есть тело, физическое состояние есть физическое состояние. Хочется спать, хочется кушать. Результат классный, все уже хорошо, когда что-то уже забывается. Как роды. Когда носишь ребенка. Это все. Это одна физиология, а потом уже счастье. Так и с работой: сначала физиология, а потом счастье.

Меня очень цепляют, и очень нравятся подсмотренные детские выражения. У меня есть такое маленькое удовольствие, когда у меня есть время, когда я иду пешком от дома до мастерской, то есть 25 минут. Иногда я иду попозже, когда мамы выводят маленьких деток. Тогда они что-то такое приятное говорят. Это же бриллианты, бросаемые просто под ноги.

Вот я помню, в прошлом году я шла, и шел мальчик, бежал за мамой, такой комбинезончик хороший был: «Мама, снегу намело набело, намело набело». – «Ай, да отстань!». Думаю: «Как классно».

К сожалению, остальное цепляет уже… фарсовость какая-то, мезонтропические вещи. Например, встречи какие-то, когда ты думаешь: «Боже мой, когда уже прекратится эта ситуация аграрной культуры у нас».

Неужели можно не знать самых простых вещей, самых простых кодов, какая-то ограниченность культурного пространства цепляет. И мне напоминает это все ситуацию моей юности, когда еще был Советский Союз, и когда было Политбюро, и когда кто-то из членов Политбюро уходил, и по радио говорили: «Политбюро еще теснее сомкнуло свои ряды».

И вот эта тесная сомкнутость рядов меня цепляет очень сильно. Думаешь. Ну, Боже мой, да разуйтесь, и раскройте глаза: вокруг столько всего.

Меня цепляет местечковость, Я ее ненавижу, хотя я выросла в Вилейке до семи лет в маленьком городе… Цепляет очень сильно ситуация в нашей андеграундовой культуре и в официальной.

Приведу пример. Когда большевики, когда пишут мемуары «Я и Ленин», потому что Ленин никогда не писал бы мемуары «Я и Карл Маркс», например. Были «Ленин и девочка», «Ленин и белочка». То есть не соизмерять себя с кем-то, а переносить себя на расширение пространства.

Меня очень зацепила одна выставка в «Ў», белорусский поп-арт. Думаю: да сколько можно, свое-то всегда интереснее, чем свое и чужое. Вот это меня цепляет.

- Откуда корыто?

- Корыто вилейское, правильно называется «ночвы». Это фамильное, это моя родословная. В нем солили капусту, в этом корыте, мои предки, совсем не графья Радзивиллы. В нем напоминание, как в сказке Пушкина «пред ней разбитое корыто», чтоб не становится владычицей морскою, а смотреть, помнить, кто ты есть.

- Ну, я же говорю, у Вас такое лукоморье… Вот расскажите, Вы в каждую куклу вшиваете сердце. Скажите, зачем?

Анна Балаш с куклой - Кукольники метят обычно своих кукол, когда идет отливка, сзади пишется номерной знак: тираж, серия. Мне это претит, потому что мне это напоминает концлагерский номер, а я к куклам трепетно отношусь. А метить надо, и хочется их метить каким-то таким недоступным способом, и я каждой кукле вшиваю сердечко. Оно может быть атласное, парчовое, холщовое, куда я вставляю пожелание хорошее, или нотную запись, или слова ребенка, или то, что не скажешь вслух, но хорошее. Каждая моя кукла помечена чем-то.

- Вот в той кукле что?

- У этой куклы в груди колокольчик. Вот сейчас звенят ее волосы, а вот так вот звук сердца.

- Да…

Беседовала Екатерина Сушкевич, программа «Город женщин» на радио «Культура», 102, 9 FM (2010 год).

обсудить на форуме
(Нет голосов)
оцените статью

Не указан форум для отзывов.